Алиса Перова – Безобразная Эльза (страница 49)
– Спасибо тебе за всё и... – Первые же аккорды клавиш заставляют меня замолчать... и перестать дышать...
– А это... – решила просветить меня Аика, от которой не укрылась моя реакция.
– «История любви», – шепчу и прикрываю глаза, когда начинает звучать саксофон...
Слёзы выскальзывают сквозь сомкнутые веки и обжигают щёки. Все мои мышцы напряжены, а во рту пересыхает и становится отвратительно сладко. Внутри всё горит, а зубы стучат от холода. Я должна идти, но не могу, просто не в силах прервать эту пытку. Пленительная и безжалостная магия музыки крушит моё хрупкое самообладание, пронзает тающие щиты и больно жалит измученное сердце.
Это плачет история МОЕЙ любви... И синие любимые глаза снова смотрят на меня... Шальные и манящие, они смотрят так, словно восхищаются, как будто ласкают... Как если бы эти глаза любили... А ЕГО губы шепчут только моё имя – снова и снова… И руки гладят бережно и нежно, и его кожа пылает от моих прикосновений... И я плачу от переполняющего меня счастья, которое дарят его объятия. И жарко, страстно молюсь, чтобы продлить эти ощущения... И лихорадочно боюсь отпустить их.
И так невыносимо чувство потери, звенящее в унисон с финальными звуками колдовской мелодии.
Тихо и пусто. Я не хочу и боюсь услышать очередную композицию, не желаю разрушать эту губительную горько-сладкую магию. Открываю глаза и понимаю, что Аика убрала звук. Устремив свой взгляд в мокрое от дождя окно, она терпеливо ждёт, когда случайная пассажирка покинет салон и исчезнет из её жизни. У этой девочки удивительный дар – слышать, когда необходима её помощь и чувствовать, когда нужно просто молчать.
Никто из нас не нарушил молчания, когда, осторожно открыв дверцу, я вышла в дождливую ночь.
Запрокинув голову, я молча вою в чёрное небо... И оно плачет по мне, жаля лицо холодными колючими слезами.
45
Белый кроссовер Виктора я узнала сразу, подойдя к воротам, отгораживающим наш двор. Говорить совсем не хочется, и я бы, может, и спряталась в темноте, но мне необходимо расспросить о ребятах. Остановилась, пропуская машину, и Витюша меня узнал. Стекло с пассажирской стороны поползло вниз.
– Элка, ты как здесь?! Что-то случилось? Ты ко мне?
– Охренеть! – в сто первый раз восклицает Виктор, шумно удивляясь тому, что мы с ним почти два месяца живём в одном доме, а он только сейчас об этом узнал. – Ну ты и партизанка! И как не пересеклись-то ни разу, а?! А хотя чему удивляться – я и дома-то практически не бываю. Можно сказать, живу на работе. Дашка уже давно грозится меня выгнать.
Я почти искренне сочувствую нелёгкой семейной ситуации Витюши, но мечтаю спросить о другом. А он сегодня в ударе – рот не закрывается. В какой-то момент я вдруг понимаю, в чём дело.
– Вить, ты пьяный, что ли? А как же… Ты ведь за рулём!
– Знаешь, Эл, а ведь у меня нервы ни хера не стальные! – внезапно сменил он милость на гнев.
– Что случилось? – сердце замирает... Я думала, что тревожнее уже не может быть. – Это из-за драки? У ребят неприятности?
– У кого? У мажоров этих? – Виктор сплюнул в сердцах. – Да какие у них могут быть неприятности?! По мне – пусть хоть поубивают друг друга, лишь бы не в моём клубе! А так, что им сделается – подрались да расползлись. Парни из нашего отдела подъехали, жалом поводили и парочку недобитых упырей прихватили для отчётности. Ой, да не таращи глаза, левых каких-то замели. Ночку повялятся в обезьяннике – и по домам. У меня, Элка, другой головняк – просто за*бало всё! Веришь?
– Да, – отвечаю почти с облегчением и оглядываюсь на свой подъезд.
За время пребывания под дождём я промокла и продрогла насквозь, да и Виктор оказался гораздо пьянее, чем мне показалось вначале. Никогда его таким не видела.
– Да-а! – передразнивает меня он, а я теряюсь и просто не понимаю, как реагировать. – Думаешь, я не знаю, из-за кого ты так дёргаешься? Нашла о ком страдать! Что ж вы, девки, дуры такие?! К нему же бабы косяком прут на х*й! И дальше переть будут! А ты, дурочка, будешь на это смотреть и слезами захлёбываться.
– Я не буду, Вить, – бормочу обречённо.
Буду… Конечно, буду. Я уже очень давно захлёбываюсь!.. Наверное, это мой пожизненный приговор.
– Ой, да будешь, конечно, – вторит моим мыслям Витя, – вы же не слушаете никого! Под носом не замечаете нормальных мужиков! Зато вот по таким плохишам слюни пускаете! Красивый, богатый…
Витя уже горланит на весь двор, а я думаю, что никогда и не видела у себя под носом нормальных парней. Без маски я для всех была Безобразной Эльзой. И когда я уже сама была готова поверить, что уродлива, Женя назвал меня красивой. И целовал меня такую, и… я чувствовала себя очень желанной. Наверное, именно тогда он мою любовь и пригвоздил намертво. И что мне его богатство?.. Да будь он даже беден, как церковная мышь, я пойду за ним на край света!.. И за край пойду… За любым… Только бы с ним.
– Вот поэтому тебе ни хрена с ним не светит! – беспощадно подытожил Виктор свою эмоциональную речь, которую я пропустила, витая в собственных мыслях.
Какой смысл переспрашивать – итог мне и так ясен. И я согласно кивнула – не светит ничего. Вот на этой минорной ноте как раз самое время попрощаться и пожелать спокойной ночи...
– Но, знаешь, как мужик я его даже понимаю, – невесело усмехнулся Витя, заставив меня тут же проглотить свои пожелания. – Она же как… татуха! А попытаешься избавиться – всё равно останется шрам. И всегда будешь помнить.
– Кто – она, Вить? – спрашиваю упавшим голосом, уже заведомо зная ответ.
– Ну кто?! Динка, конечно! – Витя внезапно понизил тон и зашарил взглядом по окнам. – Ты меня не слушаешь, что ли?
Он называет её Динкой... Так по-свойски... Почему?! Почему я снова слышу это имя?!
– Почему, Витя? – почти выкрикиваю ему в лицо. – Её ведь можно забить другой тату! Можно же, Вить?!
– Я не смог, – произносит совсем тихо и опускает глаза.
– Что?.. И ты? – от шока я не нахожу слов.
– А чему ты удивляешься? Да у меня, может, больше на неё прав, чем у любого! Я всю жизнь её люблю! Знаешь, сколько ей было, когда я встрял по самые... по всё!? Десять! Я уже баб вовсю жарил, а она... Да это пиZдец какой-то! Маленькая, пухленькая... ребёнок совсем. Её в пару со мной поставили... А она посмотрела на меня своими глазищами – и всё! Я приплыл! Сначала не понял даже, просто был рядом, оберегал… Мне-то тогда девки постарше нравились, а тут... Она вдруг начала взрослеть, а я… Я даже педофилом себя считал.
– Вить, погоди… А-а… как же Даша твоя? – шепчу, изнемогая от жалости к ней. Да и к нему тоже.
– А что Даша? – он снова взглянул на окна. – Я её люблю... Очень!.. Только это другое, понимаешь?
– Нет! – получается слишком громко.
– Ну… Дашка... она умница и красавица… Понятная и надежная синица в моих руках. А Динка… Она даже в детстве была... необычной птицей! Огненной!
– Но я бы всё равно удержал!.. Если бы эти мрази её не сломали… Я ж дышать на неё боялся, а они... А-а-р-р! Почти все теперь сдохли!..
– Кто, Вить? – спрашиваю, перестав дышать.
Он долго и молча смотрит на меня и неожиданно рявкает со злом:
– Никто! Забудь! Поняла? Алкаш е*учий! Язык бы мне отхерачить! Забудь!
– Да поняла я, Вить, не волнуйся, – я успокаивающе глажу его по руке. – Скажи... а у Жени с Дианой... Между ними что-то было?
– Кто о чём, – недовольно отзывается он.
– Уж тебе ли меня не понять, Витя? – и мой нечестный укол попадает в цель.
– Не думаю, что было, – отвечает неохотно, и я слышу сомнение в голосе.
– А у тебя было? – зачем-то спрашиваю и тут же смущаюсь. – Прости, это совсем меня не касается.
Но Витя неожиданно и очень светло улыбается.
– А у меня было!.. Я целовал её... Когда провожал, ещё совсем малышку... И потом, когда она вернулась спустя шестнадцать лет. Знаешь, а я до сих пор помню тот первый раз, в аэропорту... Я поднял её и просто прижался губами к её губам. Она была такая растерянная и испуганная... А я не мог её отпустить. Еле вырвали... – Виктор часто заморгал и уставился в небо. – Она улетела... А я... Я до самой ночи смотрел вслед самолёту. И сдохнуть хотел...
Не в силах сдержать слезы, я смотрю на симпатичного тридцатипятилетнего мужчину, который с таким трепетом и дрожью в голосе вспоминает невинный поцелуй, и отчётливо понимаю, что не хочу быть ручной синицей... И гордым журавлём, заблудившимся в небе, – не хочу! Я должна стать татуировкой на сердце... Не той, что прикроет ноющие шрамы, а той, что закрасит прежний рисунок, расцветая ярким огненным цветком. И чтобы ни одной жар-птице не по клюву!
46
Дома меня ждали. Кажется, даже очень. Дверь в квартиру передо мной распахнулась, едва я преодолела последнюю ступеньку.
– Элиа! Ай-ай! – Жора в коротких шортах и переднике широко улыбается, размахивая половником у меня перед носом.
– Жоржик, спроси эту девку, где она потеряла свою совесть? – горланит Инесса из глубин квартиры. – А заодно спроси, знает ли она, сколько времени! И что у этой манды с телефоном?