Алиса Мейн – Внутри себя (страница 55)

Пока она жадно всматривалась в каждый предмет в кабинете, попутно вспоминая время и обстоятельства его появления, к ней поднялся Коннор. Он прошел вперед и взял со стола фотографию.

– Сколько вам здесь? – спросил он, глядя на снимок.

Эва приблизилась к нему и заглянула через плечо:

– Семнадцать. Мы гуляли в Центральном парке. Мою любимую шляпку унесло ветром. Именно в этот момент и был сделан снимок.

На лице детектива мелькнула улыбка:

– Шляпку вернули?

Эва покачала головой:

– Ее унесло в пруд.

Коннор еще какое-то время изучал фотографию:

– Вы здесь не похожи на себя.

– Если вы хотите так толсто намекнуть на мой возраст – я не обижусь. Я здорово отношусь к себе и с самооценкой у меня все хорошо.

– Нет, – Коннор вернул снимок на место и посмотрел сверху вниз на Белову. Она едва доставала ему до подбородка. – Как бы правильно выразиться… Взгляд какой-то… другой.

Эва выдавила слабый смешок:

– Коннор, вы многое знаете обо мне, но я почти ничего не знаю о вас.

– Зачем вам это? – он приподнял бровь.

Эва обошла вокруг стола, села на кожаный темно-коричневый диван напротив и закинула ногу на ногу, лукаво взглянув на детектива:

– А это запрещено законом?

– Просто я не понимаю…

– Коннор, я вас умоляю! – Белова всплеснула руками. – Мы все время нашего с вами знакомства только и делали, что подначивали друг друга и огрызались. Давайте хоть на десять минут заключим перемирие и побудем обычными людьми со своими житейскими заботами и переживаниями.

Майкл ненадолго задержал на ней взгляд и сел за стол, сложив перед собой руки:

– Хорошо. Что вы хотите знать?

Эва задумалась, пристально рассматривая сидевшего напротив мужчину. Еще неделю назад она хотела просить лейтенанта Сеймура о том, чтобы на место Коннора прислали кого-то другого. Детектив вызывал в ней отвращение, какого она давно ни к кому не испытывала. Весь он: с головы до ног, олицетворял собой все, что она не терпела. Бестактность, чрезмерное высокомерие, стремление показать всем, что только его мнение является правильным.

А что она думала, глядя на него сейчас?

Майкл Коннор казался в этой обстановке инородным предметом – этаким девятым стулом за обеденным столом, рассчитанным на восемь мест. Тем, что привносило дисгармонию в ее правильный и упорядоченный мир. Он выбивался из ее мира, скрупулезно строившегося на протяжении долгих лет по своим нормам и законам.

Чувствовал ли он себя так же, находясь в ее мире? А может, ему было плевать? Или все его поведение было защитной реакцией на некомфортную для него обстановку? Теперь Майкл Коннор вызывал у нее интерес. Она хотела знать, что способно сделать человека таким, каким был он:

– Расскажите о своем детстве.

Коннор даже поперхнулся:

– Ничего себе вы копнули.

Эва повела плечом:

– Ну если и начинать, то с самого начала.

– У меня было не самое занимательное детство.

– Но вы же не провели его сидя за столом и смотря в окно на играющую во дворе детвору?

– Лучше бы уж так, – угрюмо заметил он.

– Вы не хотите об этом говорить?

– Неужели вам это интересно?

– Я же должна знать, кому доверяю свою жизнь.

Это замечание, кажется, его убедило. Перед тем, как начать, Коннор сглотнул:

– Мама умерла когда мне было двенадцать, поэтому моим воспитанием занимался отец. А воспитатель из него, скажем так, был хреновый. Посетитель забегаловки по соседству вышел гораздо лучше.

– А мама? Она чем-то болела?

– Да, у нее была дистрофия нижних конечностей, она с трудом передвигалась. А потом еще добавилась и опухоль в мозгу. Мама не могла работать и ей выплачивали нищенское пособие, поэтому отцу приходилось работать почти без выходных. Он тоже работал следователем.

Эва удивленно приподняла брови. Майкл невесело усмехнулся:

– Может показаться, что я хотел пойти по его стопам, но это совсем не так. Я, – Коннор задумался, – я хотел доказать, скорее, самому себе, что можно быть достойным полицейским и хорошим человеком. Можно помогать людям, при этом не разрушая собственную жизнь. И вот где я оказался. Ирония судьбы.

Белова подумала о разговоре, произошедшем в тот день, когда она встретила его пьяным у бара:

– Ваша мама… она была хорошей женщиной?

– Лучшей, – он опустил взгляд в стол. – Знаете, она называла меня ласточкой.

У Эвы округлились глаза. Теперь она вспомнила о татуировке на груди детектива. Ее сердце защемило от понимания, из-за кого она была сделана и почему именно на левой груди. Этот угрюмый двухметровый полицейский питал такие нежные чувства к своей матери…

– Расскажите мне о ней, – мягко попросила Белова.

Прежде чем начать говорить, Майкл несколько секунд нервно жевал губы. Девушка видела, что ему хотелось говорить о маме. Он любил ее, но боялся делиться этой любовью с кем-то. Чего он боялся? Осуждения? Неприятия? Высмеивания? Эва знала, что ни на одну из этих реакций не была способна если речь шла о матери. Потому что сама была такой же.

Мама была для нее чем-то сокровенным, неким табу. Ей хотелось ее беречь, хранить в укромном уголке, где-то в области сердца. Но одновременно с этим – кричать, чтобы все знали, что ее мать – самая лучшая и что никто не смеет даже допустить мысли о том, что она… Кто она? Хитрая змея? Жадная стерва, способная переступить через себя ради собственной выгоды? А ведь именно так говорили о ней многие. Никто и никогда не сказал об этом Эве в лицо, но она слышала все эти подлые шепотки за спиной. Потому что точно так же многие говорили и про нее саму.

С самого первого дня когда Белова-младшая переступила порог «Ай Ди Продакшн», она только и слышала изо всех углов: «Все понятно, мамаша свою задницу пригрела, теперь решила и дочурку пристроить». Но все было не так, черт побери, совсем не так.

– Мама была не похожа на меня, – прервал тишину детектив. – Она была внимательной, заботливой. Ей даже не нужно было ничего объяснять, она всегда знала, что у тебя на душе, просто заглянув в глаза. И всегда знала, какие нужно подобрать слова, чтобы стало легче.

– Но вы ведь тоже заботитесь о других благодаря вашей работе. Разве не так?

– Работа следователя – это больше про желание наказать виновных нежели про то, чтобы заботиться о пострадавших. Этим пусть занимаются медики.

– А кем была ваша мама?

Детектив провел ладонью по поверхности стола. Эва невольно вздрогнула. Сэм всегда делал так же, когда вдруг во время работы пускался в какие-то дорогие сердцу воспоминания.

– Еще до моего рождения – воспитателем в детском саду. Она любила детей и говорила, что это самые чистые и искренние создания на свете. Но то, во что потом превращает их окружение – хуже чистилища.

– С ней сложно не согласиться, – произнесла Белова, не отрывая глаз от его рук.

– Она была уверена, что если бы ребенок рос без влияния окружающих, то хоть и одичал бы, но был бы гораздо добрее, – усмехнулся Майкл. – Если бы моим воспитанием занималась мама, я бы вырос совсем другим человеком. Может, даже стал бы тем же врачом и в самом деле заботился о других. Но уж слишком я не люблю людей, чтобы желать о них заботиться.

Наконец Эва оторвала взгляд от его рук и посмотрела на самого Коннора:

– Почему вы их не любите?

– Отец вбил мне установку, причем в буквальном смысле вбил, что никому нельзя верить и что каждый хочет только получить от тебя какую-то выгоду. Попользоваться и бросить.

– Но это жестоко – воспитывать в ребенке такие мысли.

– Мой отец и не был божьим одуванчиком. В те редкие моменты, когда он бывал трезвым – к нему почти невозможно было подступиться. Он не мог поддержать ни один разговор, не мог связать нормально два слова. Но стоило ему выпить… Откуда только такое красноречие бралось. Жаль, что красноречием дело не ограничивалось.

– За что он вас бил? – Эва не могла поверить в то, что произносит такие слова. Спасибо маме и Сэму за то, что на нее никогда не повышали голос, что уж говорить о телесных наказаниях.

– Просто за то, что я существую.