Алиса Ковалевская – Заставлю тебя полюбить (страница 24)
— Что вы тут обсуждаете? — спросила она хриплым ото сна голосом и села.
— Ничего не обсуждаем. Завтракаем, — ответила Оля, вставая. — Родители на работе, мелкий в саду, Машка на занятиях, а у меня официальный прогул на неделю. Можно наслаждаться жизнью. — Она задержалась взглядом на Лиле. — Вы с ним не похожи. Ты мягче, Лиля.
— Оля, хватит, — вздохнула Лилия, потирая глаза.
Оля ничего не сказала, схватила кружку и вышла. Мы остались одни. Тишина давила, как камень.
— Пора ехать, — сказал я резко и встал из-за стола. — У меня полно дел.
— Так и езжай, если у тебя полно дел. Я тебя с собой не звала. Я никуда уезжать не собираюсь, у меня дел нет.
— Ты — моя помощница.
— Считай, что я взяла неделю за свой счёт.
— Не выйдет.
— Это ещё почему?
— Потому что я тебя не отпускал. Ты мне нужна на месте.
Её глаза гневно сверкнули.
— Ах, ну да! — прорычала она. — Ты же — Мирон Злобнонравов, тебе принадлежит всё, на что ты посмотришь, и все должны плясать под твою дудку. Только знаешь, что, Мирон? Не пойти бы тебе…
Я хмыкнул.
— К чёрту?
— Это мой дом. Я приехала домой, — выговорила она, решительно глядя на меня. — Если ты считаешь, что я сбежала от тебя — не бери на себя слишком много. Ты тут ни при чём. Я приехала в свой дом и всё.
— Дом? — Я подошёл к ней вплотную, и её колени упёрлись в мои ноги. Посмотрел сверху вниз. — Хорошо, я дам тебе неделю за твой счёт. Но денег ты в этом месяце не увидишь. Придётся объяснять отцу, что кредит он будет выплачивать сам.
— Сволочь, — прошипела она с ненавистью. — Хватит шантажировать меня кредитом.
— Я тебя шантажирую? — Я понизил голос, чтобы Оля не услышала. — Ты сбежала, Лилия. Думаешь, я позволю делать тебе, что ты захочешь?
— Мне плевать, что ты позволишь. — Она встала. Голос её звучал ровно, но натянуто, и дрожащие крылья носа выдавали гнев. — Я не поеду с тобой.
Я смотрел на неё — её губы, волосы, падающие на плечи, на живот, где рос её сын.
Лилия повернулась к столу, начала резать хлеб — порывисто, неровными ломтями.
— Ой. — Она вдруг схватилась за живот, нож выпал из её пальцев.
Я подскочил и, не думая, взял её за плечи. Развернул к себе, встревоженно вгляделся в лицо. Мои пальцы впились в мягкий свитер, к горлу подступил страх, какого я не испытывал вечность. Наши взгляды встретились, в её глазах было смятение.
— Что? — выдавил я не своим голосом. — Что-то с ребёнком?
— Он… Он толкается, — прошептала она, смущённо отведя взгляд. — Ребёнок.
Я замер. Неосознанно положил руку на её живот. Тёплый, живой. Несколько секунд ничего не происходило, и тут — лёгкий толчок под пальцами — слабый, но реальный. Я сглотнул, сердце заколотилось. Это
— Он и раньше толкался, — её голос звучал немногим громче шёпота. — Но не так сильно. А тут… Я читала, что на шестом месяце можно почувствовать. Ты почувствовал?
— Да, — ответил я, хрипло, не убирая руку. Её тепло, её взгляд — всё было слишком близко, слишком реально и совсем не походило на игру.
Мы с Лилей стояли и молчали. Ребёнок пошевелился ещё раз, и это было невероятно. Я был во многих странах, пробовал вина многолетней выдержки, собственными глазами видел многие чудеса света, но…
Скрип двери заставил вернуться в действительность. Оля замерла на пороге.
— Ой, — пробормотала она и выскочила.
Лилия отшатнулась одновременно с тем, как я убрал руку. Момент лопнул, словно мыльный пузырь. Я мысленно выругался, злость на самого себя обожгла нутро.
— Мы уезжаем, Лили, — отрезал я. — Собирайся.
— Пошёл ты, — прошипела она. Схватила нож и опять принялась кромсать хлеб.
Я мрачно смотрел на неё и не представлял, что делать. С каждым днём меня тянуло к ней сильнее, границы рушились. Её рука зависла в воздухе. Она повернулась ко мне, и во взгляде её в этот момент было куда больше дерзости, чем во взгляде её сестры.
— Хорошо. Уедем не сейчас, а вечером, — сказал резко.
— Завтра.
— Не наглей.
— Завтра, Мирон. Утром, после завтрака. И ни секундой раньше.
Глава 23.1
К полудню я уладил вопросы с расписанием. Девчонка в который раз перепутала мне планы. Нужно было взять её за шкирку, затолкать в машину и дело с концом, но вместо этого я связался с партнёрами из Берлина и наплёл с три короба, объясняя, почему им придётся ждать.
Бросив взгляд на устроившуюся в кухне с альбомом Олю, я пошёл в комнату.
— Мирон! — прошипела Лиля, наградив меня злобным взглядом, и прижала к груди кофту. — Стучаться не учили?
Я закрыл дверь, но только после того, как вошёл.
В её глазах так и искрилась ярость, это раздражало. Из окна на её бледные плечи падал свет, кожа казалась бархатной.
— Твоим сёстрам стоило бы помыть окна.
Она изогнула бровь.
— Какое тебе дело до окон?
— Никакого.
Она отвернулась, встала ко мне спиной и быстро надела кофту. Но я всё равно успел рассмотреть змейку позвонков, бежевую полоску бюстгальтера и родинку у самого пояса её штанов.
Лиля взяла расчёску и, несколько раз проведя по волосам, собрала их в хвост.
— Ты долго будешь за мной наблюдать? — бросила она, кладя в карман кофты телефон.
— Ты куда-то собираешься?
— Собираюсь.
— И куда?
— Куда надо. — Мазнула по мне взглядом. — Или считаешь, только у тебя есть дела?
Она хотела пройти мимо, но я удержал её, взяв повыше локтя. В лёгкие моментально проник её запах, и я стиснул зубы. Шёл третий час, всё утро и первую половину дня она делала вид, что меня не существует, и это действовало на нервы. Этот дом, её сестрица в безразмерной футболке, она сама: всё было не так. Уют её нищего дома с его покрытыми пылью окнами вызывал у меня неприятие, как и внутренний конфликт, разобраться в котором я не мог.
— Долго ты меня будешь держать?
— Пока не скажешь, куда ты идёшь.
— Гулять, — ответила она, нагло глядя мне в глаза. — Я иду гулять, Мирон. И твоё разрешение мне для этого не нужно. А знаешь почему?
Я сжал зубы сильнее, в глубине души догадываясь, что её слова разозлят меня больше. — Потому что ты мне никто, — понизив голос, выплюнула она.
— Ты можешь сколько угодно называться Марком, но ты не Марк. Ты — напыщенный самовлюблённый сукин сын, который только и может угрожать. И было бы кому. Женщине, которая вынашивает ребёнка твоего брата. Тебе самому как, нормально? Ещё и чем угрожать — кредитом её отца. Моему папе пятьдесят шесть, Мирон, а ты… — Она покачала головой и выдернула руку. — Найди себе равного соперника и с ним борись, а нас оставь в покое. Или ты самоутверждаться только за счёт слабых можешь? Вынуждена тебя огорчить — я тебе этого не позволю. И, — она шагнула ко мне, — если ты тронешь моих, я тебе горло перегрызу. Обещаю.