Алиса Ковалевская – Заставлю тебя полюбить (страница 22)
Я ушла в душ, сердце колотилось, а в уголках глаз всё-таки появились слёзы. Обычно вода помогала мне снять напряжение, особенно в родительском доме, где она была чистая и мягкая, совсем не такая, как в городе. Но в этот раз душ не помог. Только прикосновения к животу и мысли о моём мальчике давали мне веру в лучшее.
Нарочито долго пробыв в ванной, я вернулась, легла, но сон не шёл. Мирон бросил мне несколько колких слов, я ему в ответ, хоть отвечать было не нужно. Так мы и шипели, пока я не услышала ровное дыхание муженька. Заснул, гад! Может, швырнуть в него чем-нибудь тяжёлым? Соблазн был велик, но я совладала с эмоциями и отвернулась. Всё, спать. Это был длинный и трудный день, а завтра мне предстоит новый. Не менее длинный и трудный, судя по всему.
Ночью я встала в туалет. Чем больше округлялся живот, тем чаще становились мои ночные бдения. Голова была тяжёлая, спать хотелось неимоверно. Я сделала несколько шагов и, только споткнувшись, вспомнила о спящем на полу Мироне.
— Блин, — вскрикнула, падая я прямо на Добронравова.
Он поймал меня, его руки оказались на моей спине, а лицо — напротив моего. Было темно, но я видела его глаза. Его пальцы впились в меня, обжигая кожу. Мои волосы упали ему на щёку, на грудь, и у меня перехватило дыхание от этой близости. Мы замерли. Тёмная комната давила, его одеколон — кедровый, резкий — смешался с запахом старого дома. Его дыхание было горячим, грудь касалась моей, сердцебиение отдавалось в моих ладонях, упирающихся в его плечи.
Пальцы невольно впились в его грудь. Его мышцы были крепкими, натянутыми, а тело горячим, и этот жар внезапно передался мне. Мои губы приоткрылись, дрожь пробила, кровь бросилась в лицо. Страх, злость, запретное тепло, от которого я задыхалась. Я чувствовала его взгляд, его тело, слишком близко, слишком откровенно.
— Слезь, — хрипло сказал он, голос был надломленный, а пальцы его, вопреки приказу, сжались сильнее.
— Отпусти, — прошептала я, но не пошевелилась — тело жаждало его тепла вопреки здравому смыслу.
Секунды тянулись. Его глаза горели, зрачки были расширены. Я рванулась, он отпустил медленно, пальцы скользнули по талии, заставляя меня дрожать. Я вскочила, ноги подкосились, сердце готово было вырваться из груди, и мне казалось, что оно стучит на всю комнату. Мирон так и лежал, глядя в потолок. В тишине слышалось его шумное дыхание. Я бросилась в ванную, захлопнула дверь. Руки тряслись, грудь горела.
Это было смертельно опасно. Всё это!
Глава 21
Я сидела на кухне, сжимая телефон. В третьем часу ночи дом спал, но тишина была умиротворяющей. Слабая лампочка в двадцать пять ватт разбавляла темноту мягким светом, пахло маминым супом и чабрецом, который я добавила в чай.
Сон не шёл. Угрозы Мирона, напоминания о кредите отца жгли, но хуже было падение на него. Боже, почему я настолько неуклюжая?! Его руки, дыхание. Я всё чувствовала. До сих пор чувствовала — не помог ни душ, ни ароматный чай. Возвращаться в комнату не хотелось. Я боялась, что Мирон не спит, что я опять услышу его голос в стенах своей двенадцатиметровой комнаты. Мне и в его доме с ним тесно, а там — невыносимо.
Допив чай, я открыла мессенджер и перечитала переписку с Марком.
Телефон молчал. Я стиснула его, грудь сжало гнетущим предчувствием. Слёзы подступили, но я вытерла их.
Дверь скрипнула. Оля вошла, заспанная, в мятой футболке с изображением рок-группы. Её короткие тёмные волосы торчали, веснушки на носу выделялись в блёклом свете. Бедро её было перебинтовано, и я боялась представить, что там, под повязкой. Худая, угловатая, с дерзким взглядом, но я знала: в свои четырнадцать она была как маленький воин — справедливая, не терпящая лицемерия.
— Чего не спишь? — Она плюхнулась на стул, потирая глаза.
— Не могу. — Я спрятала телефон.
— Марк опять? — Оля зевнула. — Он за тобой приехал, а ты тут сидишь. Нет бы под бочок к нему и наслаждаться жизнью.
— Он по работе переписывается, — соврала я, глядя в стол.
— Переписывается? — Она прищурилась. — Посреди ночи? Это что у него за переписки такие? Лиля, не ври. Что у вас?
— Не лезь, — отрезала я. — Всё у нас нормально.
— Ага, нормально. Ты вся дёрганая. Он тебя обижает?
— Нет. — Я сжала кружку. — Конечно, нет. Просто… сложно. Он много работает, мы не во всём сходимся. Так бывает, Оль, и это нормально. Давай не будем, прошу тебя.
— Ладно, не хочешь, не говори, — вздохнула она.
На кухне снова воцарилась тишина. Оля поставила чайник, и его шум ненадолго стал единственным звуком вокруг нас. Сестра насыпала в чашку сахар, застучала ложечкой.
— А как мама с папой? — спросила я.
Оля поставила чашку на стол рядом с моей и села на прежнее место.
— Если честно, я их почти не вижу. У меня то, школа, то изостудия.
— А что они говорят про меня? Злятся, наверное, что я редко приезжаю домой?
— Не злятся, — ответила она. — Мама за тебя боится. Папа скучает, говорит, ты выросла. А ты и правда выросла, Лилька, — она отхлебнула чай. Подула на него и подняла взгляд. — Я помню тебя старшеклассницей, а теперь ты… Другая. Столичная штучка.
— Да ну тебя, — отмахнулась я. — Какая я ещё штучка?
Она склонила голову на бок, и на её губах заиграла улыбка, сделавшая её очень женственной. Она была в том возрасте, когда ещё не стала взрослой, но и ребёнком быть перестала. Впопыхах я даже подарки не купила. Обязательно пришлю ей посылку. И Машке тоже.
— А Тимка как? Всех достаёт?
— Как всегда, — она улыбнулась снова. — Вопросы без остановки. Недавно девочку привёл — подружку из детского сада. И заявил, что они поженятся. Ты только представь, приходят такие на кухню, мама им печенье достаёт, а Тимка говорит: «это моя невеста». Мы тут все полегли со смеха.
Я тоже не удержала смешок. Глаза сестры блестели. Я поймала себя на том, что соскучилась по ней и по нашей болтовне. Едва не пригласила её приехать летом, но… Всё слишком сложно.
— Мелкий, — сказала Оля. Задумчиво помолчала, размешав и без того растворившийся сахар в чае. — Но знаешь, ему проще. А нам… долги, ссоры. Папа молчит, но устаёт. Мама плачет иногда.
— Я знаю. — Я сглотнула вставший в горле ком. — Сложно быть старшей.
— Сложно, — согласилась она. — Но что теперь? Ты через это прошла, мне тоже придётся.
— Говоришь так, словно я перестала быть частью нашей семьи.
— Не перестала, но, — она показала на мой живот. — Ты ушла в свободное плаванье. Я переняла эстафетную палочку. Когда-нибудь найду себе хорошего парня и передам её Машке. Главное, чтобы она меня не опередила.
— Лучше бы ты не о парне думала, а об институте. Может, тебе в Питере попробовать поступить? В художественный? У тебя же здорово получается.
— Здорово, — сказала она как-то безрадостно. — Но это всё глупости, Лиль.
Я посмотрела на неё внимательно. Оля взяла чашку и поднялась. Дотронулась до моего плеча.
— Ты сильная, сестрёнка. А твой Марк… Я его иначе представляла. Но… В общем, не важно. Я в тебя верю, ты со всем справишься.
— Спасибо, — прошептала я.
Оля потрепала меня по плечу и ушла. Я осталась, в сотый раз перечитала переписку. Марк молчал, и слёзы всё-таки выступили на глазах. Нужно было идти спать. Не всю же ночь тут сидеть.
Открыв дверь своей комнаты, я увидела блик на стене. Постер под стеклом… Неосознанно положила руку на живот, разглядывая цветок. Перевела взгляд на пол. Мирон, кажется, спал. Не монстр? Либо Марк знает о своём брате далеко не всё, либо я ничего не понимаю. Обречённость душила.
— Ради тебя, сынок». Я со всем справлюсь, ради тебя.
Беззвучно подошла к постели и легла. Укуталась одеялом и уставилась на постер. Поспать бы хоть немного, хоть часик.
Мирон
Когда я проснулся, рассвет только-только занимался. Лилия спала, её волосы разметались по подушке, лицо было бледным, а губы чуть приоткрыты. Наволочка в мелкий разноцветный цветочек выглядела по-деревенски, как и вся её семейка. Я смотрел на свою жену, и внутренне напряжение нарастало. С трудом заставил себя отвести взгляд от постели и осмотрел комнату. Цветок под стеклом, нелепые стикеры на мониторе… Всё было слишком простым и вызывало неприятие. Её жизнь, её прошлое — всё было для меня чужим, ненужным и неинтересным мне. Раньше она была только очередной подстилкой Марка, с каждым новым днём же я вникал в неё, сам того не желая.