Алиса Котовская – Вне игры. Тень прошлого (страница 6)

И этот взгляд Кирилла. Не одержимость, а уважение. И что-то еще… что-то, отчего внутри все оборвалось. Потому что это «что-то» выглядело как прощание.

Весь этот день – унижение, давление, эта изматывающая, невыполнимая игра – накрыло ее одной волной. Не гордостью, не триумфом, а бешеной, животной яростью. Яростью на Зайцева, который распоряжался ее жизью, как пешкой. На Кирилла, который смотрел на нее, будто видел насквозь. На Игоря, который пропал. На саму себя, за то, что позволила всему этому случиться.

Без единого слова она резко выпрямилась. Глаза ее потемнели. Она подошла к мячу, что лежал у ее ног, подобрала его и, развернувшись, изо всех сил швырнула в стену.

ГРОХОТ.

Удар был таким сильным, что мяч отскочил почти до середины зала и покатился с глухим стуком. В зале воцарилась мертвая тишина. Даже Стёпа не нашел, что сказать.

Не глядя ни на кого, особенно на Кирилла, Варя развернулась и быстрыми, сбивчивыми шагами направилась к выходу. Она чувствовала их взгляды на своей спине -удивленные, шокированные, осуждающие.

Дверь распахнулась и захлопнулась за ней с оглушительным стуком.

Она не пошла в раздевалку. Она прошла прямо по коридору, вышла на улицу и вдохнула холодный воздух полной грудью. Руки дрожали. В горле стоял ком.

Она не хотела их побед. Не хотела их уважения. Не хотела этого билета, купленного без ее согласия.

Она просто хотела, чтобы мир перестал на нее давить.

Но мир, казалось, и не думал отпускать. Из кармана ее спортивных штанов торчала скомканная визитка Зайцева. А в памяти горел образ Кирилла, который смотрел на нее так, будто знал, что она сорвется. И будто… ждал этого.

Она шла, не разбирая дороги, просто стараясь уйти подальше. От университета, от зала, от этого удушливого чувства, что ее снова загнали в угол, пусть и с благими намерениями. Она свернула в тихий переулок за общежитием, где обычно никого не бывало, и наконец остановилась, прислонившись лбом к прохладной кирпичной стене, пытаясь перевести дух.

– На, – резкий голос прозвучал прямо за спиной.

Варя вздрогнула и резко обернулась. Перед ней стоял Кирилл. Он дышал тяжело, словно бежал, в его руке висела ее спортивная сумка, которую она в ярости забыла в зале.

– Ты забыла, – он протянул сумку. Его лицо было напряженным, а во взгляде бушевала буря – не гнев, а что-то более сложное. Разочарование? Досада?

Она молча взяла сумку, ее пальцы едва не коснулись его.

– Что это было, Соколова? – его голос был низким и резким. – Истерика? Или показательное выступление для нового тренера?

–Отстань, Кирилл, – прошипела она, пытаясь обойти его.

Он шагнул вперед, блокируя путь.

– Нет. Ты выложилась там. Выиграла. Получила то, о чем, как я думал, ты тайно мечтаешь. А потом устроила цирк. Объяснись.

– Я ничего тебе не должна! – выкрикнула она, и голос ее сорвался. В нем прозвучала вся накопившаяся боль и ярость.– Вы все решаете за меня! Зайцев покупает билеты, ты смотришь своими проникающими глазами, Игорь пропал… Я устала быть куклой в вашем театре!

– Так вот в чем дело, – он не отступил. Его взгляд пристально впивался в нее. – Ты не злишься на билет. Ты злишься, потому что боишься. Боишься, что у тебя получится. Боишься, что тебе придется отказаться от этого своего удобного мирка с баскетболистом и снова стать настоящей. И это тебя бесит больше всего.

Его слова попали точно в цель. Она чувствовала, как ее защитная скорлупа трескается.

– А ты? – бросила она ему в лицо, отчаянно пытаясь контратаковать. – Ты чего бежал за мной? Жалеешь? Думаешь, твой поцелуй вчера что-то изменил? Что я теперь твоя ответственность?

Лицо Кирилла исказилось.

– Я бежал за тобой, потому что увидел в твоих глазах то же самое, что было год назад. Панику дикого зверя в клетке. И я знаю, чем это заканчивается. – Он шагнул еще ближе, теперь они почти соприкасались. – Ты либо сломаешься сама, либо сломаешь кого-то другого. И мне наплевать на твоего баскетболиста и на Зайцева. Я не позволю тебе сломаться. Потому что…

Он запнулся, впервые за все время его уверенность дала трещину.

– Потому что я не переживу этого во второй раз.

Он не стал ждать ответа. Резко развернулся и зашагал прочь, оставив ее одну в пустом переулке с сумкой в одной руке и с разбитым сердцем – в другой. И с осознанием, что он, как всегда, был прав. Она боялась. И это было самым ужасным.

Он ушел, оставив за собой гулкую тишину, в которой оглушительно звенели его слова. “Я не переживу этого во второй раз”. Они вонзились в нее острее любого ножа.

Эмоции, которые она пыталась сдержать, прорвали плотину. Гнев, страх, растерянность, ярость, отчаяние – все смешалось в один клубок, который подкатывал к горлу, вызывая тошноту. Ее вырвало, прислонившись к той же холодной стене, судорожно и беззвучно, от одной только ядовитой горечи происходящего.

Слезы текли по лицу сами собой, смешиваясь с потом и грязью на кирпичах. Она не знала, что делать. Куда идти. Кому звонить. Мир расползся на миллион осколков, и каждый резал ее изнутри.

И тогда, в отчаянии, когда разум отключился, а телом правила слепая, животная потребность выплеснуть эту боль наружу, пришла самая тупая, примитивная идея.

Она сжала правую руку в кулак. Пальцы впились в ладонь. И изо всех сил, с коротким, сдавленным криком, она ударила по грубой кирпичной кладке.

Острая, ослепляющая боль пронзила костяшки, отдалась эхом в запястье и пошла выше, по руке. Она вскрикнула – не громко, а скорее захлебнувшись, и отшатнулась, прижимая поврежденную руку к груди.

На смену ярости пришла пустота. Глухая, оглушающая. Она стояла, смотря на проступившую на сбитых костяшках кровь, и понимала, что достигла дна. Это был ее личный дно. Предел.

И в этой оглушительной тишине, среди боли в руке и пустоты внутри, родилось одно-единственное, кристально ясное решение. Оно не было громким. Оно не было героическим. Оно было простым и окончательным.

Она больше не будет биться головой о стену. Ни в прямом, ни в переносном смысле.

Она вытерла лицо рукавом куртки, не глядя на окровавленные костяшки. Подняла с земли сумку. И пошла. Не домой. Не к Игорю. Не к Кириллу.

Она пошла на вокзал. У нее не было денег на такси, а до восьми утра оставалась целая ночь. И это было правильно. Она должна была прийти туда пешком. Должна была провести эту ночь в ожидании, одна, со своей болью и своим решением.

Чтобы утром сесть в поезд и никогда не оглядываться назад.

Запах вокзала – пыль, потаенная тоска и дешевый кофе – показался ей единственной честной вещью за последние дни. Она нашла свободную скамейку в углу, подальше от людского потока, и опустилась на нее, как подкошенная.

Тело ныло, рука пульсировала болью, а внутри была лишь выжженная пустыня. Она сидела так, не двигаясь, может, час, а может, два, глядя, как люди спешат к своим поездам, к своим жизням.

И вдруг, как утопающий за соломинку, она ухватилась за последнюю ниточку, связывающую ее со старым, понятным миром. Учеба. Работа. Ответственность. То, что она сама для себя построила. Это был предлог, отговорка, но сейчас ей отчаянно нужно было хоть что-то, что давало бы ей право передумать.

Достав телефон, она с удивлением обнаружила, что он еще не разрядился окончательно. Словно сама судьба давала ей этот шанс. Дрожащими пальцами она нашла номер Зайцева и набрала его.

Тот ответил почти мгновенно, будто ждал.

– Соколова? – его голос был ровным, безразличным.

– Я… – ее собственный голос прозвучал хрипло и чужо. – Я не могу завтра. У меня университет. И работа. Я не могу все бросить.

На той стороне повисла пауза.

– У тебя что, стипендия больше, чем будущая карьера в сборной? – спросил он без тени сарказма, с ледяной простотой.

– Это моя жизнь! – выдохнула она, и голос снова задрожал. – У меня есть обязательства…

– Обязательства, – он перебил ее, и в его тоне впервые прозвучало что-то, отдаленно напоминающее презрение. – Перед кем? Перед преподавателями, которые тебя не запомнили? Перед работодателем, которому ты нужна как запасной статистик? Или, может, перед тем парнем, который даже телефонную трубку поднять не может, когда тебе плохо?

Она замерла, словно ее окатили ледяной водой. Он знал. Он все видел и все понимал.

– Слушай меня, девочка, и запомни хорошенько, – его голос стал тише, но от этого только жестче. – Ты сейчас сидишь и ищешь себе оправдания, потому что боишься. Это нормально. Но не позорься. Не прикрывайся чужими ожиданиями. Ты либо хочешь этого всем своим избитым, истерзанным нутром, либо нет. Университет подождет. Работа найдется другая. А этот шанс – нет.

Он снова сделал паузу, давая ей проглотить его слова.

– Решай сейчас. Прямо сейчас. Или ты завтра в восемь на перроне, или я вычеркиваю твое имя из своего блокнота навсегда. И мы больше никогда с тобой не вспомним ни о каком волейболе.

Щелчок. Он положил трубку.

Варя сидела, все еще прижимая телефон к уху, в котором стояла мертвая тишина. Она смотрела на свое отражение в грязном окне напротив – измученное, бледное, с синяком, уже проступающим под глазом, и окровавленными костяшками.

Он был прав. Она искала оправдания. Цеплялась за соломинку утопающего, которая на поверку оказалась гнилой.

Она медленно опустила телефон. Посмотрела на табло с расписанием. Поезд, который должен был увезти ее на сборы, был указан там. Рейс 107, отправление 08:15.