Алиса Котовская – Вне игры. Тень прошлого (страница 7)
Она осталась сидеть на скамейке. Теперь ей предстояло провести ночь, глядя на эти цифры, и решить, кто она – Варя, которая боится, или Соколова, которая летит.
Глава 3.
Прошло уже больше недели, а Варя все еще ловила себя на мысли, что ждет пробуждения. Ждет, что этот сон – тяжелый, выматывающий, пахнущий потом, льдом и нашатырем – развеется. Но каждое утро в шесть ее будил резкий звонок будильника в спартанской комнате общежития сборов, и она понимала: это реальность. Ее новая реальность.
удивительно, но с университетом вопрос решился за один телефонный разговор. Алексей Иванович, выслушав ее, лишь тяжело вздохнул в трубку:
А вот Игорь… Игорь пытался дозвониться. На третий день ее отключенный телефон, наконец заряженный, выдал серию пропущенных вызовов и сообщений. Сначала встревоженные:
Она так и не перезвонила. Что она могла сказать? “Прости, я уехала в другой город на волейбольные сборы, потому что мой бывший-тиран поцеловал меня, а твое молчание меня добило”? Нет. Эта жизнь, с ее четкими графиками и спокойным светом, осталась там, за высоким забором спортивной базы.
Здесь же был ад. Прекрасный, очищающий ад.
Зайцев не давал ей ни секунды на передышку. Он снова стал для нее просто “Тренером” – бездушной, исполинской силой, что выжимала из нее все до капли. Первые дни были унизительными. Она была самой слабой. Девчонка со скамейки запасных среди подобранных Зайцевым “алмазов” – юных, голодных, уже пахнущих победой.
На нее косились. Шептались. Ее корявая, неотработанная до конца техника, ее страх перед собственным телом – все это было мишенью для насмешек и раздражения более опытных девушек.
Но Зайцев пас ее. Жестко, без сантиментов. Он ломал ее старые привычки, заставлял играть через боль, через страх, через память о той роковой травме. Он вбивал в нее новые схемы, новое понимание игры. И понемногу, очень медленно, она начала меняться.
Это было незаметно для остальных, но она чувствовала. Мышцы, забывшие былую мощь, начинали вспоминать. Скорость реакции возвращалась. А главное- просыпался тот самый азарт, та самая ярость, что когда-то делала ее великой. Только теперь она была не слепой, а управляемой. Остроконечной, как лезвие.
Как-то раз, после изматывающей двухчасовой тренировки на выносливость, когда все валились с ног, Зайцев подошел к ней, пока она, согнувшись, пыталась отдышаться.
– Ну что, Соколова, – произнес он без предисловий, – передумала уже? Хочешь обратно, к своему универу и тихой жизни?
Она выпрямилась, глядя ему прямо в глаза, все еще переводя дух.
– Нет.
Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.
– Наконец-то. Теперь можно начинать работать по-настоящему.
И он ушел, оставив ее стоять одну посреди зала, с телом, разбитым в хлам, но с душой, которая впервые за долгие годы чувствовала себя на своем месте.
Каждый день здесь был выматывающим до предела. Тренировки сменялись кроссами, силовые – растяжкой, тактические разборы – просмотром матчей. Тело ныло постоянной, глухой болью, ставшей привычным фоном. Но именно эта боль убеждала ее – она жива. По-настоящему.
В редкие минуты затишья, вечером, засыпая за пять секунд, она успевала проверить телефон. Их общий чат с друзьями, где когда-то кипели страсти по поводу учебы, вечеринок и личной жизни, молчал. Ее исчезновение, похоже, прошло незамеченным. Эта мысль была горькой, но уже не ранящей. Та жизнь казалась ей теперь далекой и призрачной.
Зато чаты с Анной и Лилей были самыми оживленными. Они стали ее спасательным кругом, ниточкой, связывающей с тем миром, который она сама выбрала когда-то оставить.
Лиля обычно писала голосовыми, полными драмы и участия:
Варя читала это и чувствовала странное сжатие в груди. Она не отвечала на упоминания о Кирилле. Что она могла сказать?
Аня была более прагматичной, ее сообщения состояли из вопросов и восклицательных знаков:
“И как?! Много крутых девчонок? А парни с соседних сборов есть? Смотри там, не подцепи какого-нибудь красавца-гребца! Хотя… с твоим-то Игорем что делать будешь? Он мне вчера писал, спрашивал, не знаю ли я, где ты. Я сделала вид, что не в курсе. Он вроде реально переживает”.
Мысль об Игоре вызывала тяжелую, виноватую тяжесть на душе. Она откладывала этот разговор снова и снова, как трус.
Однажды вечером, когда Варя, растянувшись на койке, заливала в чат с Лилей очередное: “Жива. Еле. Мышцы отваливаются», пришло новое сообщение. Не от подруг.
Неизвестный номер.
Сердце пропустило удар. Она узнала этот сдержанный, колючий стиль, даже без подписи. Кирилл. Как он достал ее номер – было неважно. Он всегда умел находить лазейки.
Пальцы сами потянулись набрать резкий ответ, но она остановилась. Вместо этого она посмотрела на свою руку – сбитые костяшки почти зажили, остались лишь желтоватые синяки. На память.
Она медленно набрала ответ, не отрицая и не подтверждая.
Ответ пришел почти мгновенно.
Эти три слова, пришедшие от него, значили для нее в тот момент больше, чем все одобрительные кивки Зайцева. Они были знаком. Знаком того, что ее борьба, ее боль – не остались незамеченными там, откуда она убежала.
Она не ответила больше. Просто положила телефон и улыбнулась в потолок. Впервые за долгое время ее улыбка была не горькой, а спокойной. Почти счастливой.
На следующий день, во время упражнений на реакцию, ее радость пошатнулась. В зал вошел человек, чей силуэт она узнала бы из тысячи. Высокий, поджарый, с насмешливым прищуром. Максим “Ястреб” Ястребов. Лучший подающий ее поколения, чья карьера не прервалась из-за глупой травмы. Тот, кто любил напоминать ей об этом при каждой встрече.
– Смотри-ка, кого ветром занесло, – раздался его скрипучий голос, когда он проходил мимо. – Соколова. Думал, ты уже в инвалидной коляске теннисным мячиком перекидываешься. А ты, я смотрю, все еще пытаешься. Мило.
Варя ощутила, как по спине пробежали мурашки. Старая обида и злость закипели внутри. Но прежде чем она успела что-то сказать, Зайцев, стоявший рядом, рявкнул, не поворачивая головы:
–Ястребов, язык прибери. Или хочешь, чтобы я напомнил тренеру мужской сборной о твоих провалах на последнем чемпионате?
Максим скривился, но замолчал. Однако его насмешливый взгляд продолжал следить за ней всю тренировку. Каждый ее неудачный прием, каждый сбитый пас сопровождался его едва слышным фырканьем.
Это был тот самый яд, которого она боялась, вернувшись в большой спорт. Не просто конкуренция, а злорадство. Напоминание о том, что ее место, по мнению многих, было на свалке истории, а не на площадке.
Но теперь все было иначе. Раньше его слова вогнали бы ее в ступор, заставили бы сомневаться в себе. Сейчас же они стали топливом. С каждым его взглядом она выкладывалась на десять процентов больше. Принимала сложнейшие мячи, била с удвоенной силой.
В конце тренировки, проходя мимо, он бросил через плечо:
– Ничего, Соколова. Скоро контрольная. Посмотрим, как твое колено выдержит настоящую игру.
Варя остановилась, повернулась к нему и посмотрела прямо в глаза. Голос ее был тихим, но стальным.
– Посмотрим, Ястребов. Боюсь, твоей подачи мне будет мало, чтобы вспомнить, каково это – быть выбитой из игры.
Она развернулась и ушла, оставив его с открытым ртом, чувствуя прилив горького удовлетворения. Но он не отстал. Несколько быстрых шагов – и он снова рядом, хватая ее за локоть.
– Постой, Соколова. Не спеши убегать, как тогда с трамплина, – его голос стал тише, ядовитее. – Я тебе пишу, а ты игноришь. Невежливо. Мы же старые друзья, не так ли?
Варя резко вырвала руку.
– У нас с тобой никогда не было ничего общего, Ястреб. И тем более дружбы.
– Как знаешь, – он усмехнулся, засовывая руки в карманы. – Но вопрос остается. Почему не отвечаешь? Боишься, что я напомню тебе, каково это – быть на вершине? Или, может, боишься, что я расскажу всем, как ты тогда плакала от боли, уползая с площадки? Очень трогательное зрелище, я до сих пор помню.
Варя застыла, чувствуя, как старый шрам на колене будто загорелся огнем. Он бил в самое больное место, в ее самую уязвимую точку. Но вместо того чтобы сломаться, она ощутила, как вся ярость, вся боль последних недель кристаллизуется в ледяное спокойствие.
Она шагнула к нему, сократив расстояние до минимума. Ее взгляд был таким же острым, как и его прозвище.
– Я не отвечаю тебе, Ястребов, по той же причине, по которой не обращаю внимания на лай дворовой собаки, – ее голос был тихим и четким, без единой дрожи. – Это бесполезно, неприятно и только отвлекает от действительно важных вещей. Ты – это шум. Фон. И мне надоело его слушать.
Она видела, как его надменная улыбка сползла с лица, сменяясь злобной гримасой.