Алиса Князева – Развод с драконом. Ты же стареешь (страница 50)

И сейчас, в этом плавучем, искажённом мире своих воспоминаний, я делаю простую вещь. Я смотрю на девочку, на тщетные попытки, на голод по любви, который так и остался ненасыщенным... и отпускаю.

Не злость. Не прощение. Просто... снятие с крючка.

Я мысленно разжимаю пальцы, которые столько лет держали образ отца, как талисман. Или как камень на шее. Я позволяю силуэту раствориться, превратиться в простые клубы дыма, которые рассеиваются в шепоте книг.

Он был тем, кем был. Его не изменить. Его не заслужить. И его не винить, потому что вина предполагает осознанный выбор, а у него, похоже, и выбора-то не было.

Он просто... был пустым там, где должен был быть полным.

И с этим осознанием что-то во мне ломается. Но не болезненно. Как будто с плеч снимают тяжёлый, мокрый плащ, который я носила так долго, что забыла, как это — без него. Становится легче. Свободнее.

Пустота, которую он оставил, не заполняется внезапно. Но она перестаёт быть раной. Становится просто... пространством. Местом для чего-то нового. Для чего-то моего.

Я отворачиваюсь от исчезающего кабинета и плыву дальше, вглубь лилового света, чувствуя, как моё собственное, новое «я» становится чуть чётче и реальнее с каждым сброшенным грузом старой, чужой боли.

Мир снова переливается, меняя форму. Вязкий мёд воспоминаний стекает, обнажая под собой нечто иное — каменный грот. Его стены сложены из сгустков тьмы и спиралей холодного, лилового пламени, что горит, не испуская тепла. В центре, на ложе из теней и светящегося мха, лежит Она.

Огромная, даже в этом отражении её души. Это не физическая величина, а ощущение — древности, глубины, тихой, всепоглощающей ярости, превратившейся в вечную усталость. Её форма — дракон, но словно высеченный из ночного неба и звёздного пепла. Те же рваные крылья, отмеченные шрамами-созвездиями лилового огня. И глаза... такие же, как у меня в видении. Озёра того же света.

Я стою перед ней, чувствуя себя букашкой. Но страха нет. Есть... узнавание. Глубинное, на уровне души.

Она поднимает веко. Один огромный, лиловый глаз смотрит на меня. Не нападает. Не рычит. Изучает.

— Маленькая трещина, — звучит голос в моей голове. Ни слова. Ощущение. Вкус старого камня и горьких трав. — Ты разбила свою клетку. Зачем пришла в мою?

Я не знаю, как отвечать мыслями. Поэтому говорю вслух, и голос эхом разносится по каменному гроту:

— Мне нужна сила. Чтобы защитить то, что важно. Чтобы перестать быть трещиной и стать... скалой. Или хотя бы тем, что может устоять.

— Глупость, — доносится от неё волна, похожая на сардонический смех, но беззвучный. — Сила ломает. Жжёт. Посмотри на меня. Я — сила, которая сломала сама себя. Заперлась в этой тьме, потому что боль летать была слаще боли быть сломанной на земле.

Она говорит о своих крыльях. И я вдруг не просто понимаю умом, а чувствую. Унизительную боль. Не от ран, а от потери себя. От невозможности быть тем, кем рождён.

— Мне знакомо это чувство, — говорю тихо, и мой атрибут, всё ещё обострённый, тянется к ней, не читая, а... сопереживая. — Чувство, что ты создан для одного, а мир пытается сделать тебя другим. Заставляет ползать, когда должен парить. Или... чувствовать, когда все хотят, чтобы ты молчал.

Элемирастокса замирает. Её огромный глаз прищуривается.

— Не боишься этой боли?

— Боюсь, — признаюсь честно. — Но я научилась не убегать. Иногда... нужно просто сесть рядом и дать ей быть. Пока она не станет тише. Пока не поймёшь, что боль — это часть тебя, но не вся ты.

В гроте воцаряется тишина, наполненная биением двух сердец — одного человеческого, сбивчивого, и другого, древнего и медленного, как тектонический сдвиг.

— Странная ты, — наконец доносится её «голос», и в нём впервые появляется не насмешка, а что-то вроде... интереса. — Маленькая, хрупкая, вся в чужих слезах. Но в твоей трещине виден огонь. Огонь, который не сжигает, а... греет. Странно.

— Мы можем быть странными вместе, — предлагаю я, и на губах появляется слабая улыбка. — Ты дашь мне силу стоять. А я... я дам тебе причину снова взлететь. Не для войны. Не для разрушения. Чтобы... защищать. Чтобы наше общее небо было чистым.

Она смотрит на меня долго-долго. Потом медленно, величественно опускает голову, пока её морда не оказывается прямо передо мной. От её дыхания, пахнущего озоном и холодным пеплом, развеваются мои волосы.

— Ты называешь меня Элемирастоксой. Это... старое имя. Практически забытое. Ты имеешь право его знать. И использовать. Только ты.

Это доверие. Крошечное, хрупкое, как первый ледок на весеннем озере.

— А я — Элисия, — говорю я, кладя руку — не на её морду, а на воздух перед ней, в жест уважения. — И я буду помнить. Обещаю.

— Обещания, — её мысль звучит снова сардонически, но уже без прежней горечи. — Их легко дать. Труднее — сдержать. Но... я согласна попробовать, маленькая трещина с огнём внутри. Попробовать этот... союз. Найти общий язык. Увидим, что из этого выйдет.

И в этот момент между нами что-то щёлкает. Не слияние. Ещё нет. Но тонкий, прочный мост понимания, построенный не на силе, а на признании боли друг в друге и на странной, новой надежде. Основу заложили. Теперь предстоит строить всё остальное. Вместе.

Сознание возвращается не плавно, а с резким, болезненным рывком, как будто меня выдернули из глубоких вод за крючок, зацепившийся за самое сердце. Воздух обжигающе холодный, не лесной — открытый, пахнущий гарью, кровью и озоном. Я лежу на спине, и вместо лилового купола деревьев над головой — небо, неестественно тёмное, с клубящимися багровыми и свинцовыми тучами.

В ушах стоит оглушительный грохот. Рёв, от которого содрогается земля. Звон рассекаемого воздуха.

Я пытаюсь подняться, и всё тело отвечает протестующей болью — но не той, что была после ритуала. Это... чужая. Глубокая, звериная, идущая изнутри, из того нового, тёмного и лилового места, что теперь живёт во мне. Элемирастокса. Она спит, но её боль — моя боль.

Я откашливаюсь, переворачиваюсь на бок и замираю.

Небо не просто тёмное. Ослепительной вспышкой его вспарывает белый дракон, в котором я безошибочно узнаю Трагера. А ещё замечаю, что его чешуя в кровавых подтёках, одно крыло двигается неестественно. Яростен, быстр, но каждое его движение даётся с невероятным усилием. Он отступает, увёртывается, атакует короткими, отчаянными выпадами.

Его преследователь затмевает небо. Чёрный, как провал в самой реальности, с чешуёй, которая не отражает свет, а поглощает его. Его размеры чудовищны. Каждый взмах крыльев порождает ураган.

— Всё… повторяется, — сипло выдыхаю я. — Может это ещё сон? Пожалуйста…

Император. Аргразир в своей истинной форме. Не просто сражается. Как и тогда, с Вейроном он играет. Его атаки медленны, величественны, неотвратимы. Он не пытается быстро убить. Давит. Изматывает. Наслаждается зрелищем того, как его бывший дознаватель, белая ошибка, истекает кровью в небе.

Ужас, леденящий и абсолютный, сковывает меня. Я не могу дышать. Это не просто бой. Это избиение. Трагер обречён. Он держится только на ярости и упрямстве, но каждую секунду его силы тают. Я вижу, как императорский коготь впивается ему в плечо, срывая чешую и плоть клочьями. Слышу сдавленный, полный боли рёв Трагера, который тут же тонет в низком, удовлетворённом урчании чёрного гиганта.

Нет. Нет, нет, НЕТ!

Глава 66

Мысль ясна и пронзительна, как крик. Это не может закончиться так. Не после всего. Не теперь, когда я... когда мы...

Я пытаюсь встать, но ноги подкашиваются. Я падаю на колени, в холодную, выжженную землю. Взгляд не отрывается от неба, от белой фигуры, которая делает последний, отчаянный бросок, пытаясь вцепиться императору в горло, и получает сокрушительный удар хвостом прямо в грудь.

Белый дракон падает камнем. Сворачиваясь в полёте, чтобы хоть как-то смягчить удар о землю, которая вздымается фонтанном пыли и камней невдалеке от меня.

Император медленно снижается, его чёрная тень накрывает место падения. Готовится добить.

Время останавливается.

И в этой тишине, среди грома битвы и звона в собственных ушах, я слышу внутри себя тихий, ледяной голос, полный древней, знакомой ярости:

— Видишь, что делают с теми, кто слабее? Дай мне голос. Когти. Крылья!

Это Элемирастрокса. Она не спит. Тоже видит. И теперь её боль, её гнев за свои сломанные крылья и мой собственный, всепоглощающий ужас за Трагера сливаются в одно. В требование. В мольбу. В приказ.

Я поднимаю голову. Смотрю на чёрную тень, нависшую над белым, неподвижным телом в пыли.

И киваю.

«Да, — думаю я, и это не мысль, а клятва. — Бери. Всё, что есть. Останови его».

И из глубины моего существа, из того лилового грота в душе, поднимается ответная волна. И я впервые в жизни не боюсь её. Я открываюсь ей навстречу.

Боль. Это первое и единственное, что существует. Разрыв. Ощущение, будто кожу сдирают изнутри, а кости выкручивают и собирают в новом, чудовищном порядке. Я кричу, но звук теряется в рёве драконов и хрипе лёгких, которые пытаются найти воздух в новой, огромной грудной клетке.

Я чувствую, как растут когти, трещит ткань, как позвоночник вытягивается, образуя длинный, мощный хвост, который с силой бьёт по земле. Череп меняет форму, и мир приобретает новые оттенки и запахи.