Алиса Князева – Развод с драконом. Ты же стареешь (страница 49)

На миг кажется, что он позволит. Сам поймёт, что либо так, либо смерть для него, но…

Ну конечно. Когда же с драконами было легко? Даже при смерти они продолжают вредничать.

Он не ревёт, шипит — низко, вибрирующе. От этого звука дрожат светящиеся споры в воздухе. А после резко атакует.

Не взлетая — его рваные крылья для полёта бесполезны. Он бросается вперёд, как гигантская змея, невероятно быстрый для своих размеров, ломая светящиеся папоротники и молодые деревца.

Я не успеваю увернуться полностью. Его коготь, чёрный и острый как бритва, скользит по моей руке, оставляя глубокий порез. Боль. Хорошо. Она будит зверя и во мне.

Больше времени на подготовку нет.

Я отступаю на шаг, два, давая ему пространство для следующего броска, и отпускаю контроль.

Превращение — это разлив. Чувство, будто твоя кожа, кости, сама суть растягиваются, наполняясь силой, которая всегда была внутри, но в клетке. Серебристая дымка не окружает меня — она исходит из меня, клубится, сгущается в чешую, в перепонки крыльев, в длинный, гибкий хвост. Мир становится ниже, запахи — острее, а рёв, вырывающийся из моей новой глотки, — леденящим воплем белого хищника.

Чёрный дракон замирает на миг, увидев меня. Его лиловые глаза сужаются. В его лесу, на его территории чужак, нарушитель границы.

Что моё присутствие для него значит? Осквернение? Вызов?

Схватка начинается.

Это не битва в небе. Это грязная, тесная драка в светящихся джунглях. Мы слишком велики для этой поляны. Каждое движение — удар хвостом, взмах крылом — валит деревья, вспахивает землю, поднимает тучи светящегося мха и пепла. Он использует среду: отскакивает от толстых стволов, чтобы набрать скорость, прячется в лиловых тенях. Его атаки яростны, непредсказуемы, продиктованы болью и инстинктом.

Мне приходится тяжело. Мы оба сильнее и быстрее в воздухе. Но здесь, в этой тесноте, его знание местности и дикая агрессия сводят моё преимущество на нет. Белые здоровые крылья цепляются за ветви, я не могу как следует развернуться. Один из его ударов когтистой лапой приходится мне точно в старую рану на боку. Я чувствую, как плоть рвётся глубже, и реву от боли и ярости.

И всё это время я чувствую её. Элисию. Её сознание, расширенное ядом, бьётся где-то рядом, как пойманная в бурю птица.

Теперь она не просто чувствует, она звучит собственными эмоциями.

Я ловлю обрывки её состояния — ослепительный восторг перед нашей мощью, первобытный ужас от вида крови и когтей, острую, физическую боль за меня, и сквозь всё это — нарастающую, магнитную тягу к чёрному дракону. Она связана с ним так же, как и со мной. Боги решили это задолго до её рождения.

Её усиленный атрибут тянется к его дикой, искалеченной душе, пытаясь слить их воедино ещё до начала ритуала. Это её мучает — разрывается между страхом за меня и этой всепоглощающей жаждой соединения.

Чёрный понимает, что драться со мной ему не по силам и бросается к Элисии, но я пресикаю этот порыв, отшвыривая его ударом головы. Чёрный тяжко падает, ломая ещё одно дерево.

У него тоже идёт кровь — тёмная, почти чёрная, смешивающаяся с лиловым светом шрамов.

Пора заканчивать это, пока мы оба не убили друг друга в этой проклятой светящейся чаще.

Боль в боку пылает, кровь липкой полосой течёт по бедру, но я игнорирую. Теперь не до этого. Чёрный дракон тяжко дышит в десятке шагов, его лиловые глаза мутны от боли и ярости, но в них уже нет бешеной агрессии, только усталое, звериное сопротивление. Он ослаб. Идеальный момент.

Я ползу к нему, игнорируя протест каждой мышцы. Он шипит, когда я подбираюсь ближе, пытается дотянуться до меня когтями, но движения его медленны, неповоротливы.

— Назовись.

Говорить драконы не могут, не то строение тела, но он понимает, что значит этот рык.

Чёрный вздрагивает всем телом, издаёт странный, сдавленный звук — не рёв, а скорее стон. Из его разинутой пасти вырывается не пламя, а вихрь теней и лиловых искр. И в центре этого вихря, едва уловимо для уха, звучит... слово.

Не на любом известном языке. Это вибрация, рокот, вкус тени и древней ночи. Элемирастрокса. Его, вернее её истинное имя. Оно впивается в мой разум, жжёт, как лёд, и остаётся там навсегда. Теперь его знаем только мы. И скоро — Элисия.

Я отскакиваю, игнорируя боль, возвращаюсь в человеческое тело и кричу ей. Голос хриплый от напряжения:

— Теперь, Элисия! Всё на неё! Всю свою волю, страх, всю боль! Зови её по имени! Элемирастрокса!

Она стоит, шатаясь, её лицо залито слезами, а глаза горят тем же странным золотым светом, что и её атрибут. Она слышала имя. Чувствовала его. Она кивает, с трудом, и направляет на дракона не взгляд, а всё своё существо.

И тогда начинается.

Не с нашего с ним сигнала. Это происходит само. Воздух между Элисией и чёрным драконом начинает дрожать, искриться. Затем вспыхивает. Но это не обычный огонь. Это пламя цвета расплавленного золота и лилового сумрака одновременно. Оно не жжёт деревья, не оставляет пепла. Оно охватывает их обоих — её хрупкую человеческую форму и его огромное, искалеченное тело — одним коконом ослепительной, магической энергии.

Я вижу, как её глаза закатываются, как тело обмякает, но не падает — его удерживает сам огонь. Вижу, как чёрный дракон перестаёт биться, её лиловые глаза закрываются. Внутри кокона формы начинают течь, смешиваться, как два разноцветных воска на огне. Это практически алхимия душ. Переплавка.

Это длится вечность и мгновение одновременно. Звук — низкий, всепроникающий гул, от которого дрожит земля.

И потом пламя гаснет так же внезапно, как и вспыхнуло.

На месте двух существ лежит одно. Это всё ещё Элисия, но... иная. Кожа её бледна, почти прозрачна, а по линиям тела, по рукам, по щекам мерцают призрачные, лиловые узоры — отголоски шрамов её дракона. Она дышит ровно, глубоко, в полном, магическом сне. Рядом нет чёрного гиганта. Только тишина и свечение мха вокруг.

Всё. Ритуал завершён. Слияние началось.

Теперь моя задача. Не спать и не отвлекаться следующие семьдесят два часа. Следить за каждым её вздохом. Первые часы после слияния — самые опасные. Души борются за доминирование, тело перестраивается, разум может не выдержать и сломаться. Я должен быть здесь. Её якорем в этом шторме. Её стражем.

Я подползаю к ней, с трудом, превозмогая боль, и сажусь рядом, положив руку на её лоб. Он горячий, но не от лихорадки. От внутреннего пожара. Нужно унести её в место поприятнее, но не раньше чем через шесть часов, иначе наврежу.

— Всё хорошо, — шепчу я ей, хотя знаю, что она не слышит. — Я здесь. Держись. Просто держись.

Всё, что я могу сейчас — это ждать. И быть рядом.

Глава 65

Я падаю. Нет, не падаю. Плыву. Сквозь толщу тёплого, вязкого мёда, который оказывается густой тьмой, испещрённой трещинами лилового света.

Я — не я, а мысль. Наблюдатель в собственном черепе.

Стены вокруг начинают меняться. Они становятся высокими, панельными, тёмного дерева.

Кабинет отца. Но всё не так. Книги на полках шевелятся, как живые, их корешки морщатся и высовывают бумажные язычки, что-то шепча на непонятном языке. Ковёр под ногами струится, как чёрная вода, и в нём отражается девочка. Маленькая, с большими, жадными глазами.

Я.

Смотрю, как она тянется к огромному дубовому столу, за которым сидит силуэт отца. Он неясен, как будто нарисован дымом. Мой личный кошмар. У него нет лица, только ощущение холодной, неприступной властности.

Девочка что-то говорит. Её тонкий голос теряется в гуле шепчущих книг. Она показывает что-то, не имеющее сейчас значения. Вышитый платок, может быть, или кривовато написанную строчку. Она сияет от гордости и надежды.

Силуэт за столом даже не шевелится. Ни взгляда. Ни слова. Просто... ничего. Холодная, абсолютная пустота, куда падает её маленькое «посмотри-на-меня» и разбивается без звука.

Я смотрю на эту сцену со стороны, и что-то во мне щёлкает. Я вижу это не глазами обиженного ребёнка, а глазами взрослой, которая наблюдает за абсурдным спектаклем.

Почему? Почему она так тянется к этому пустому месту у стола? Что он ей дал? Ни ласки. Ни одобрения. Ни защиты. Он просто был. И всё её детство ушло на попытки взобраться на гору, которая даже не замечала, что по ней ползает букашка.

Я вижу другие сцены, они мелькают, как страницы в безумном альбоме. Девочка плачет в углу после неудачного урока магии. Силуэт её кошмара проходит мимо, не оборачиваясь.

Девочка сидит одна за огромным праздничным столом — отец на совещании. Смотрит, как он ласково поправляет прядь волос Алисии — и её собственное сердце сжимается от такой острой, ревнивой боли, что она сама себя ненавидит за это.

И с каждой сценой нарастает не горечь, а... странное, ясное понимание. Гранитная глыба его безразличия всё это время лежала не на мне, а в нём.

Это отец был неспособен давать. Его любовь, его внимание были не тем сокровищем, которое нужно заслужить, а отсутствующей валютой в пустом сундуке. Девочка… то есть я билась головой о запертую дверь, за которой никого не было.

Всё это время я думала, что проблема во мне. Что я недостаточно хороша, сильна, умна, чувствительна.

А проблема была в нём. В его эмоциональной немоте. В его выборе видеть в одной дочери инструмент, а в другой — пустое место.