Алиса Князева – Развод с драконом. Ты же стареешь (страница 46)

Мой атрибут не щит, не оружие. Это проводник. И сейчас я направляю его не на то, чтобы чувствовать боль, а на то, чтобы показать нечто другое. Концентрируюсь на простых, ясных ощущениях. Тепло одеяла. Твёрдость пола под ней. Звук моего голоса.

— Вдохни, — приказываю я, сама делая глубокий, шумный вдох, будто могу вдохнуть за неё. — И выдохни. Медленно. Ты не одна.

Я кладу руку ей на лоб, игнорируя леденящий холод. Пытаюсь создать точку контакта. Простой факт прикосновения.

— Тебя зовут Сефина, — повторяю я, как мантру, вкладывая в слова всю силу убеждения, на какую способна. — С тобой Элисия. Битва снаружи заканчивается. Ты в безопасности.

Это психология примитивная, почти детская: заякорить в настоящем. Вернуть имя, место, ощущение тела, пусть и замёрзшего. Не дать сознанию снова провалиться в ту белую бездну, где нет ничего, кроме боли, готовой облечься в лёд.

Я чувствую, как волны холода от неё слабеют. Её дыхание сбивается. Она бормочет что-то невнятное — обрывки имён, проклятий.

— Сосредоточься на моём голосе, — не отступаю я, продолжая говорить ровно и спокойно, хотя внутри всё дрожит от страха за Трагера и ужаса перед тем, что держу в руках. — Ты здесь. Со мной. Всё кончено.

Я не знаю, работает ли это. Не знаю, смогу ли удержать её, если боль снова прорвётся. Но я обязана попытаться. Потому что, если она сорвётся здесь и сейчас... кошмар родится прямо у меня в комнате. И тогда Трагеру, израненному после битвы, придётся спасать уже нас обеих. Этого я допустить не могу.

Сефина вдруг вздрагивает всем телом, как будто её ударили током. Глубокий, судорожный вдох рвётся из её груди, сменяясь не криком, а тихим, надрывным стоном. Лёд в её глазах тает, обнажая такую бездну боли, что мне хочется отшатнуться.

— Он... — Сефина хрипит, и слёзы, наконец, вырываются наружу, не замерзая, а горячими потоками текут по синеватым щекам. — Лгал. Был с ней. Сделал ей ребёнка... Боже... Я так его любила... Люблю… Он — ВСЁ для меня...

Девушка сжимается в комок под одеялом, хрупкое тело сотрясают рыдания — беззвучные, истощающие.

Та ледяная пустота сменяется теперь противоположным — шквалом невыносимых, жгучих эмоций, которые обрушиваются на мой атрибут с такой силой, что у меня темнеет в глазах. Это не просто горе. Это крушение всего её мироздания. Основа, на которой она строила свою жизнь — любовь, доверие, преданность — оказалась гнилой, предательской.

— Я не знаю, что теперь делать, — она всхлипывает, вцепившись в мою руку с силой утопающего. Её пальцы ледяные и цепкие. — Куда мне идти? Кто я теперь? Всё, во что я верила... всё ложь! У него… У них… будет ребёнок!

Она выплёскивает это всё на меня — волну отчаяния, ненависти к себе за слепоту, ярости к Аррону, жалости к той девушке и к её нерождённому ребёнку, и снова — пронзительной, режущей любви к тому, кто её предал. Это хаос. Огненный, неструктурированный, опасный хаос.

И я не отстраняюсь. Я не пытаюсь остановить этот поток словами «успокойся» или «всё будет хорошо». Это было бы новой ложью.

Вместо этого я открываюсь ему. Пропускаю его через себя, не давая ему захлестнуть меня полностью, но и не блокируя. Я становлюсь проводником, берегом для бушующей реки. Забрать хотя бы часть боли себе, чтобы облегчить её участь.

— Это больно, — говорю я тихо, и мои слова звучат не как утешение, а как констатация. Как признание. — Невыносимо. Ты имеешь право на эту боль, Сефина. Всю её. Не прячь в себе.

Я позволяю ей плакать, кричать, бить кулаками по полу просто чтобы выплеснуть эту физическую ярость. Я сижу рядом, держу её за руку, иногда просто молчу, иногда повторяю:

— Я здесь. Ты не одна в этом. Дыши. Просто дыши.

Это не магия. Это тяжёлая, кропотливая работа. Работа по тому, чтобы помочь ей прожить эту боль, а не заморозить её снова. Не превратить в новый кошмар, а пропустить через себя, как яд, понимая, что после будет мучительно, но ты останешься жив. Останется шрам, но не пустота.

— Он разбил твоё сердце, — говорю я, когда её рыдания немного стихают, сменяясь глубокой, трясущей икотой. — И никто, даже он сам, не может сказать тебе, как и чем его теперь склеить. Но первый шаг — это признать, что оно разбито. Что тебе больно. И дать себе время, чтобы просто... быть в этом.

Она смотрит на меня заплаканными, опустошёнными глазами, но в них уже нет той белой, бездонной пустоты. Там теперь — рана. Кровоточащая, страшная. Но живая.

— Я... ненавижу его, — в её шёпоте столько муки, что сердце сжимается. — И я всё ещё люблю. Как это возможно?

— С чувствами возможно всё, — отвечаю я, и мой голос звучит устало, потому что я знаю это не понаслышке. — Любовь и предательство живут в разных комнатах сердца. И сейчас они там воюют. И это нормально.

— Что мне делать, Элисия? — едва слышно шепчет Сефина. — Я не знаю, что мне делать.

— Сейчас тебе нужно отдохнуть, — я глажу её по шелковистым тёмным волосам. — Не обязательно принимать трудные решения сейчас. Ты злишься и можешь сжечь в пламени ненависти то, что стоит сохранить. И не дай слепой любви заставить тебя простить то, что простить нельзя. Просто... будь с этим. Сегодня. Сейчас. А завтра... будет новый день.

Я не знаю, поможет ли это ей в долгой перспективе. Но сейчас, в этой комнате, я вижу, как буря в ней постепенно утихает, переходя в глухую, изматывающую печаль.

Сефина выдохлась. И, что главное, она осталась. Не убежала в лёд. Не взорвалась огнём. Она просто... сломалась. И теперь ей предстоит долгий путь собирать осколки.

И пока она, наконец, засыпает беспокойным, прерывистым сном от изнеможения, я сижу рядом, всё ещё чувствуя эхо её боли в своих костях.

Думаю о Трагере. Молюсь, чтобы у него всё было в порядке. Потому что сейчас я поняла простую вещь: мир держится на таких вот маленьких якорях. На способности одного человека просто быть рядом, когда другому больно. Может быть что-то подобное ищет и наш император?

Впрочем, об этом я тоже буду думать не сегодня. Сегодня я хочу, чтобы мой якорь вернулся целым.

Глава 61

Сефина не спит. Её глаза широко открыты, пристально смотрят в потолок, будто ища там ответа. Дыхание уже ровное, но слишком поверхностное, как у раненого зверька, который боится сделать лишнее движение.

Я устроила её на кровати, укрыла одеялом, подоткнула края. Делаю то, чему научилась в приюте, ухаживая за травмированными — простые, методичные действия, которые приносят хоть какое-то ощущение порядка в хаос.

Разумеется, это не вернёт жизнь в её глаза, но может сделает пребывание во тьме немного комфортнее?

— Попробуй поспать, — тихо прошу я. — Тебе нужно восстановить силы.

Она лишь едва заметно качает головой. Слёзы уже высохли, оставив после себя солёные дорожки на бледной коже и пугающую ясность во взгляде.

Проходит несколько долгих минут тишины, нарушаемой лишь нашим дыханием и отдалёнными, уже затихающими звуками снаружи. Потом она медленно поворачивает голову ко мне.

— Это... плохо? — её голос звучит хрипло, почти шёпотом, но в нём слышна не детская неуверенность, а страх взрослой женщины перед собственным решением. — Моё желание... просто уйти. Уехать отсюда. И никогда… больше его не видеть.

Вопрос повисает в воздухе, острый и безжалостный. Она не спрашивает, правильно ли это. Она спрашивает, плохо ли. Как будто её чувство самосохранения уже вынесло вердикт, а осталось лишь справиться с виной за него.

Я не осуждаю. Не могу. После той ледяной пустоты, что исходила от неё... бегство кажется не трусостью, а единственным разумным шансом на выживание.

— Это не плохо, Сефина, — говорю я твёрдо, глядя ей прямо в глаза. — Это твой выбор. Твоя жизнь. И только ты решаешь, что для тебя невыносимо, а что — нет.

Она зажмуривается, как будто мои слова причиняют ей боль, но и приносят облегчение.

— Но... как? — выдыхает она. — Он найдёт. Он не отпустит. Мы истинные друг для друга. Он...

«Он считает тебя своей собственностью», — досказываю я про себя. Именно так это и выглядит.

— Он сделал свой выбор, когда был с ней. Значит, и ты вправе сделать свой, — говорю я, и в голове уже складывается план. Шальной, отчаянный, но план. — Мы можем отвлечь его. На какое-то время. А Трагер... — я на мгновение запинаюсь, снова посылая мысленную мольбу о его безопасности, — Трагер может отправить тебя куда-нибудь. Далеко. Где тебя не найдут. Где ты сможешь... просто побыть одной. Или начать всё сначала. Если захочешь.

Я не предлагаю ей вернуться в семью, если она есть. Не предлагаю искать убежище у друзей — кто знает, на чьей они стороне. Я предлагаю чистый лист. И помощь в том, чтобы до него добраться.

Она смотрит на меня, и в её глазах впервые с момента пробуждения появляется не боль, а что-то другое. Слабый, едва тлеющий огонёк. Не надежды. Пока ещё нет. Но интереса. К возможности выбрать.

— Ты... сделаешь это? Для меня? — её вопрос полон недоверия, как будто она уже забыла, что такое бескорыстная помощь.

— Да, — отвечаю я просто. Потому что иногда помогать кому-то сбежать — это и есть единственный способ спасти его. А иногда — просто правильно. — Но тебе нужно решить. И тебе нужно будет быть сильной. Сильнее, чем сегодня. Готова ли ты?