Алиса Князева – Развод с драконом. Ты же стареешь (страница 45)

Глупец. Его приказ тонет в рёве ледяного ветра. Белая тень реагирует. Из неё выстреливают шипы прозрачного, сверкающего льда — острые, как кинжалы. Они летят прямо в него.

Я уже в движении. Моё тело, привыкшее к боли, срывается с места. Я не успеваю оттащить его. Только заслонить. Серебристая дымка вырывается из меня не для портала, а как щит, густая пелена между ним и смертью.

Ледяные шипы вонзаются в мою магию с противным хрустом. Холод, пронзительный и чужой, прожигает её насквозь и впивается мне в плечо и бок. Не глубоко. Но боль... это не огонь. Это внутреннее омертвение, расползающееся по жилам.

С рыком отбрасываю остатки щита и отскакиваю от Аррона.

— Прекрати нести чушь и сражайся! — рявкаю я на него, чувствуя, как ледяная зараза пытается замедлить мою кровь. — Она тебя не слышит! И сейчас не то время, когда разговоры могут помочь!

Он что-то кричит в ответ, но его слова теряются. Его атака — чистый, необузданный гнев, удар драконьей силы, который он выплёскивает, наконец обратившись. Он бьёт не в призрак, а в ледяное сияние вокруг, пытаясь разбить его, докопаться до жены внутри.

Кошмар (если эту штуку можно назвать кошмаром) ревёт — беззвучно, одной лишь вибрацией замерзающего воздуха — и контратакует. Вся его ярость, вся боль Сефины теперь обрушивается на Аррона. Ледяные когти, хлопья смертоносной изморози, сковывающая стужа.

Я мечусь рядом, отвлекаю, режу серебряными вспышками магии по белёсой плоти монстра. Каждый удар отзывается странным звоном, будто я бью по хрусталю. Это работает, но едва. Его внимание по-прежнему на Арроне. На его виновнике.

На мгновение я оглядываюсь, ища Моргану. Двора пуст. Сбежала. Умная девчонка. Повезло ей.

А нам сейчас везёт с точностью до наоборот. Аррон яростен, но неопытен в таком. Он дракон, привыкший к грубой силе, а не к борьбе с воплощённой тоской. Я вижу, как его движения замедляются, как лёд цепляется за его одежду, за кожу.

Если он падёт, этот кошмар станет сильнее. И тогда справиться с ним смогу, наверное, только я в своей истинной форме. А это... это привлечёт внимание. То самое, которого мы больше всего хотим избежать.

Придётся рискнуть. Придётся вытащить этого идиота из его же дерьма.

— Нельзя атаковать, пока Сефина там! — кричит Аррон, отбиваясь очередной волной грубой силы от ледяного щупальца. Его дыхание рваное, но в глазах горит неистовая решимость. — Нужно выбить её оттуда! Разорвать связь!

— И по возможности не сдохнуть! — отвечаю я, уже собирая собственную силу.

Серебристое сияние вокруг моих рук сгущается, становится почти металлическим, обжигающе холодным для всего, кроме меня.

Аррон кивает, отскакивает на шаг. Его тело на мгновение окутывается багровым свечением — грубым, необузданным, чистым выбросом драконьей мощи.

— Сейчас!

Мы бьём одновременно. Его багровый луч, похожий на раскалённую лаву, и моё сконцентрированное серебряное лезвие. Удары встречаются не на кошмаре, а перед ним, сплетаясь в чудовищный вихрь контрастных сил — леденящего порядка и разрушительного хаоса.

Вибрация сотрясает двор. Белый кошмар вздрагивает, его сияние меркнет, становится прерывистым. В центре ледяного свечения на миг проступает тень — хрупкая, человеческая фигура, скорчившаяся в позе эмбриона.

— Сефина! — ревёт Аррон, но я уже в движении.

Портал. Маленький, точный. Он разрывается не рядом, а прямо внутри мерцающего контура кошмара, на мгновение нарушая его целостность. Я не пытаюсь схватить её физически — её тело, наверное, ледяное насквозь. Я хватаю её атрибутом, обёртываю в серебристую дымку и с силой выдёргиваю из ледяного кокона.

Белый призрак издаёт оглушительный, беззвучный вопль. Его форма колышется, теряет чёткость. Он ослаблен. Лишён сердца.

К Элисии — решаю я и направляю закрывающийся портал с бессознательной, заледеневшей Сефиной.

Если кто и сможет достучаться до этой боли, так это моя истинная.

А мы пока разберёмся с проблемой. Теперь без хозяйки, он просто опасная, но лишённая цели тварь.

— Добиваем! — рычу я Аррону.

Мы больше не координируем тонкие удары. Мы обрушиваем на ослабевшего кошмара всю ярость, всё накопленное за эту проклятую сцену бешенство. Его багровые взрывы и мои серебряные всполохи рвут белое сияние на клочья. Лёд трескается, звенит, испаряется с шипением. Кошмар не сражается — он медленно рассыпается, как разбитая хрустальная ваза, пока от него не остаётся лишь лужица талой воды да мельчайшая ледяная пыль в воздухе. Но вскоре исчезают и они.

Тишина, наступившая после, оглушительна. Двор выглядит так, будто через него пронёсся ледяной шторм. Мы с Арроном стоим, тяжело дыша. Он в крови и синяках. Я чувствую глухую, ноющую боль от ледяных ран и перерасхода сил.

Он смотрит на место, где только что был кошмар. На его лице нет облегчения. Лишь пустота и осознание той цены, которую только что заплатил.

— Где она? — хрипит он. — Куда ты её отправил?

— Не сейчас.

— Сейчас! — вспыхивает Аррон, резко оказываясь передо мной. — Я должен поговорить с ней!

— Разве мало было сказано? — с горечью спрашиваю я.

— Трагер, я убью тебя, если ты немедленно не отправишь меня к моей жене.

Я качаю головой.

— Если я отправлю тебя к ней, Сефина убьёт всех нас и себя в том числе. Поэтому нет. Тебе сейчас нельзя там быть.

На мгновение кажется, что он поймёт, услышит, но уже через секунду Аррон бросается на меня.

Глава 60

Серебристый вихрь выплёвывает меня посреди комнаты, и я падаю на ковёр, едва удерживая равновесие. Сердце колотится так, будто пытается вырваться из грудной клетки. В ушах ещё звенит от ледяного рёва, а в носу болезненно щиплет от холода, будто я надышалась битым стеклом. А ещё запах сладковато-горький, как испорченный мёд.

Я замираю, прислушиваясь. Стены передают вибрацию приглушённых, но чудовищных звуков: рёв, похожий на ломающийся лёд, глухие удары, от которых содрогается поместье.

Трагер там. Сражается. И Аррон... Боги.

Но это не самое страшное.

Моё тело и чувства кричат о другом. По дому растекается... нечто. Не просто холод. Это отчаяние, облечённое в плоть зимы. Боль, превращённая в ледяной ветер.

Я закрываю глаза, пытаясь поймать это ощущение своим даром. И вижу.

Вижу не чёрный дым кошмаров, с которыми сталкивалась раньше. Вижу сияние. Ослепительно-белое, но не дарующее свет, а высасывающее его. Каждая частица сияния — крик Сефины, который так и не вырвался наружу. Это предательство, замороженное в кристаллик льда. Любовь, которая превратилась в сосульку под сердцем и теперь ранит изнутри, каждый вдох — осколками.

Оно не просто холодное. Оно... пустое. Намеренно пустое. Не стихия, вышедшая из-под контроля. Это решение. Не чувствовать. Оторвать от себя всю эту невыносимую боль и вытолкнуть её наружу, в мир, облечь в такую форму, чтобы она заморозила всё на своём пути — и чувства, и жизнь, и саму память о причине страданий. Это эмоциональное самоубийство, ставшее оружием массового поражения.

Я чувствую, как ледяная пустота ползёт по стенам, пытается просочиться сквозь щели в двери. Она хочет забрать и меня. Заморозить моё собственное сердце, чтобы я перестала сострадать, бояться за Трагера, перестала чувствовать эту ужасающую вибрацию его боли откуда-то издалека.

Обхватываю себя руками, но это не помогает. Холод идёт изнутри. От понимания. Вот чем грозит невысказанная боль. Вот что происходит, когда любовь сталкивается с ложью и не находит выхода. Она не сгорает. Она замерзает и увлекает за собой в ледяную бездну всё вокруг.

И где-то в центре — сама Сефина. Замороженная в собственной агонии. И если её не остановить, не растопить этот лёд... она умрёт. Не физически, может быть. Но умрёт как личность. Станет вечным, безмолвным кошмаром, разносящим свою тихую, ледяную смерть.

Мне нужно что-то делать. Но что? Как достучаться до сердца, которое само себя превратило в лёд?

Я прижимаюсь спиной к двери, как будто могу удержать ледяной ужас снаружи. В ушах бьётся одна мысль: «Не выходи. Ты не сможешь помочь. Только помешаешь».

Глотаю комок в горле, шепчу какие-то обрывочные, отчаянные молитвы всем богам, о которых когда-либо слышала.

Пусть он будет цел. Вернётся. Пусть это ужасное сияние исчезнет.

Воздух передо мной вздымается, и с тихим хлопком появляется не серебристая дымка портала, а что-то неуклюжее, рваное. И из этой дыры в реальности падает Сефина.

Она похожа на сломанную фарфоровую куклу, которую вытащили из сугроба. Кожа синюшно-бледная, губы посиневшие, ресницы покрыты инеем.

Она не двигается, лишь слабо, прерывисто дышит, и каждый выдох — облачко пара. Но самое страшное — это не физический холод. Это та ледяная пустота, что сейчас исходит от неё слабыми, но всё ещё ядовитыми волнами. Её разум — сплошная белая стена боли, готовящаяся снова обрушиться внутрь, или вырваться наружу.

Нет. Не сейчас. Не здесь.

Инстинкт и долгие годы работы в приюте берут верх над паникой. Я не лекарь, но я умею слушать. Быть якорем.

Я бросаюсь к ней на колени, по пути срывая с кровати одеяло, и накидываю на её леденящее тело, стараясь не думать о том, как холодно прикасаться к её коже.

— Сефина, — зову твёрдо и громко, пробиваясь сквозь белую бурю в её сознании. — Сефина, ты слышишь меня? Ты в безопасности.