Алиса Клио – Немир (страница 26)
Да, когда Рамзес вещал, слушать его было любо-дорого. Но… как раз перед его приходом Ленни забрался в один ветхий фолиант, и, кажется, нашёл там кое-что интересное. Подобно золотоискателю, обнаружившему жилу, Ленни намеревался выбрать её до последней песчинки, поэтому хоть бы Рамзес ушёл побыстрее и, желательно, сам.
Не то чтобы он собирался выпроваживать его…
«Это я здесь гость», – с некоторым усилием напомнил себе Ленни. И вдруг ему на ум пришло такое, отчего его настрой резко переменился.
Теперь он просто жаждал пообщаться с Рамзесом. Но не знал, с какой стороны зайти. Поэтому, помучившись, спросил прямо:
– И много здесь таких, как я?
– Не-а, не очень, – ответил Рамзес. – В последнее время так почти никого. Всех высылают.
Ленни промолчал. Его сердце билось гулко и неритмично. Значит, у него дома целая толпа народу знает про Немир! Впрочем, это ничего не меняло. Настоящий Мир слишком велик, и порядки там таковы, что никто по собственной воле не запишется в соучастники чуда. Скажут, что у тебя было трудное детство, развились комплексы, отсюда и желание привлечь к себе внимание любой ценой…
Детство у Ленни действительно было нелёгкое, и комплексы развились, но всё это никак не объясняло того, что происходило с ним сейчас.
– Я же говорю: ситуация чревата, – повторил Рамзес.
– Чем чревата?
– Последствиями.
– Но послушай, ведь так ты заболеешь! Тебе, небось, и в библиотеке находиться нельзя!
– Ты о чём? – озадаченно спросил Рамзес.
– О твоей аллергии.
– А-а… мудрые люди говорят, что подобное лечат подобным. У меня есть все шансы прийти к гармонии через кризис.
Всё равно Ленни не мог уразуметь, для чего нужны такие жертвы. Однако, он укротил свои чувства, невнятно промямлив: «А, ну раз так…»
– Хотя, – продолжал Рамзес, – аллергия даёт о себе знать, только когда я читаю: у меня начинают слезиться глаза. Так что, если хочешь, я дам тебе нужные книги, ты их прочтёшь, и каждый вечер за ужином будешь рассказывать мне их содержание. Заодно обсудим последние события и новости. Это я называю приятным и познавательным времяпрепровождением.
– Ну, ладно, – сказал Ленни.
Он всегда был рад помочь. А теперь Рамзесу лучше было уйти. Честное слово, лучше.
В размышлениях о проблеме Ленни провёл остаток недели, пока сам Рамзес не предложил решение, простое и гениальное, но абсолютно неприемлемое в здешней культурной среде. Он разумел технический прогресс, однако неотмирки эволюционировали немного не в ту сторону. Они свободно обходились без телевидения и радио, хотя оба изобретения не были здесь новшествами. Продвинутой в этом плане расой считали себя архаики, но их техника не выдерживала никакой критики у остальных жителей, да к тому же и подчинялась только хозяевам. «Лучше уж так», – говорили люди, ссылаясь на опыт поколений. Если же власти считали какое-либо событие достойным внимания народа, они находили способы оповестить о нём в кратчайшие сроки. Это всех устраивало, хотя передовая часть молодёжи была не слишком довольна. К ней относился и Рамзес, и это доставило Ленни существенный дискомфорт. Бывший практикант просто отказывался поверить, что Ленни не привёз
Хранитель грубо вмешался в то, что Рамзес называл «беседой», хотя Ленни больше склонялся к термину «допрос»:
– Рамзес, в стотысячный раз: прекрати! Никаких технических штучек! Это называется «контрабанда»! Кон-тра-бан-да. Запомнил слово? Отстань от него!
Рамзес скривил губы, нахмурил брови и, ухватив Ленни за руку, отправился с ним на частную территорию, где продолжал откровения:
– Ну вот, скажем, диктофон: почему бы нет? Включил на лекции, ночью надел наушники – и слушаешь во сне, наутро – на экзамен! Такая экономия времени!
– А где экономия? – недоумевал Ленни. – Тебе всё равно придется сидеть с ним на лекции!
– Зато слушаешь ночью!
– И ты будешь менять кассету, не просыпаясь? – наивно удивлялся Ленни.
– Ну-у… можно ведь попросить кого-нибудь другого, кто не спит! Тебя, например!
– Извини, – кротко возражал Ленни, – но у тебя вроде бы нет диктофона. Пока что.
Как правило, Рамзеса сильно обескураживали такие повороты на виражах. Паря в поднебесье собственных грёз, он со всего маху сталкивался с неопознанным летающим объектом, приносящим весть о том, что крылья нынче вышли из моды.
– Давай лучше я сам, а? – предлагал Ленни, уже раскаиваясь.
– Но ведь тогда тебе тоже придётся отвлекаться!..
– Нет, – вздохнув, отвечал отмирок. – «Отвлекаться» – это когда с диктофоном!
Идеи таяли, руки опускались, боевой дух слабел. Всё чаще вспоминались слова Магистра, который считал обращение к Творцу наиболее эффективным способом действия. Но Рамзес лишь буркнул:
– Магистр знает, о чём говорит. Но представь, что будет, если дойдёт до моих наставников. Все они люди серьёзные, с диссертациями, и ни один за всю свою жизнь на такое не решился.
Ленни с пониманием вздыхал, видя впереди лишь беспросветность. В университете Рамзес был на хорошем счету. Это в Городе он пользовался репутацией смутьяна и заговорщика. Будь Ленни постарше и поопытнее, он быстро понял бы, что за этим ничего не стоит. Ну, если не брать во внимание его исключительную способность наживать недоброжелателей и влипать в неприятности. Рамзес обладал несомненным умом, но то был ум схоластический (как любил выражаться Амбер), без опоры на реальный опыт, без поддержки здравого смысла. Тем не менее, Ленни слушал разглагольствования Рамзеса с болезненно бьющимся сердцем: кому в двадцать три не хочется верить, что любой мир прекрасен и достаточно делать всё правильно, чтобы долгожданное счастье почтило тебя визитом. Рамзес знал всё о правилах, он рассуждал о морали и нравственности так, словно вырос вместе с ними, пройдя весь путь от колыбели до институтской кафедры.
Рамзес не был единственным посетителем Архива в те дни – период перед экзаменами, когда поток читателей закономерно иссякает. Кое-кто приходил по ночам. Ленни никогда их не видел, но ощущения не могли его обмануть: наутро после таких визитов ему было особенно зябко. Он натыкался в коридорах на отпечатки подошв, обычно едва заметные, словно те, кто их оставил, обладали изящным телосложением и малым весом. А ещё была чёрная пыль, которая находилась в самых неожиданных местах, такой Ленни не видел нигде в Городе. Ночные гости были опаснее, и Ленни жутко хотел познакомиться с ними… в глубине души, конечно.
Иногда, проснувшись среди ночи, он спускался в кухню и заставал Амбера сидящим за столом с неподвижным взглядом, руки подпирают голову. Приступ задумчивости мог длиться до рассвета. А ещё, когда Хранитель Архива бывал особенно рассеян и не успевал замести следы, Ленни обнаруживал на столе и на полу следы желтоватого порошка с приятным, хотя немного терпким запахом. Какое-то время он пребывал в растерянности, но затем нашёл за плитой битую чашку с остатками всё того же порошка, и тайны не стало. Очевидно, чашку использовали как пепельницу. Теперь Ленни знал, что курят неотмирки.
Между тем то, что было в новинку ему, давно стало известно широкой общественности. Очень скоро Ленни заметил, что на него подозрительно косятся, а дети показывают пальцем и смеются особенно громко. Досадуя на тех, кому нечем заняться в этой прекрасной и удивительной жизни, Ленни решил потихоньку за ними наблюдать, и это принесло свои плоды.
Однажды, выскочив из дома с каким-то поручением, Ленни заметил двух старушек, которые стояли поодаль, не спуская с окон любопытных глаз. Ленни остановился. На него не обратили внимания, и спустя минуту или две одна дряхлая дама сообщила другой:
– Это притон, моя дорогая.
– Нет, моя дорогая, – отвечала собеседница. – Это вертеп.
Первая наклонилась к её уху, видимо, намереваясь развеять опасные заблуждения подруги, но тут обе увидели Ленни. Тот шёл к ним, расправив плечи и широко улыбаясь. Самые серьёзные люди время от времени впадают в детство, и сегодня Ленни захотелось пооригинальничать.
– Добро пожаловать, дамы! – громко сказал он. – Вы к нам?
Старушки молча отодвинулись, но не ушли. Их головы в унисон покачивались на сухоньких шейках. И тут к ним подошла третья, и Ленни вдруг с ужасом понял, что все три были близняшками! При этом поразительно похожими на его тётю! Разом забыв все слова, Ленни ретировался, сопровождаемый шуршащими, словно наждачка, смешками.
«Похоже, у нас проблемы», – подумал он.
С тех пор он испытывал панический страх перед старыми девами, склонными выражать громогласное возмущение по поводу того, что весь мир всегда говорит и делает абсолютно всё не так, как сказали и сделали бы они сами. Слава Творцу, это продолжалось недолго.
В один из особенно тёплых весенних дней, когда белые облачка кружились над крышей ратуши, обещая легковерным обманчивую близость неба, Амбер появился на пороге с официальной табличкой, возвещавшей:
«Перепись неотмирков человеческого происхождения. За направлением обращаться в канцелярию Магистра».
Прибив её на дверь, Амбер вынул огромный штемпель и припечатал с такой силой, что дом дрогнул. После появления личного знака Магистра проблемы решили обождать до лучших времён.