Алиса Клима – Вера (страница 27)
Она вытащила из его руки записку, которую он забыл оставить и взял по рассеянности с собой.
– «В моей смерти прошу винить Ларионова», – прошептала она.
Она выронила бумажку и отскочила. С ней началась истерика. Мать хватала Веру, но та выворачивалась.
– Женя, Женечка! Прости меня! Прости! Я люблю тебя! За что?! Уйдите! – закричала она в лицо Ларионову. – Все! Все!
– Вера, замолчи! – Мать ударила Веру со всей силы по лицу, чего никогда в жизни не делала, и тут же стала ее целовать.
Ларионов побелел и вышел из сарая. Алеша бросился за ним.
– Гриша! Стой! Он был не в себе! И Вера! Он ее друг с детства! Я не понимаю, что на него нашло…
Ларионов не оборачивался на зов Алеши и шел к дому. Он вернулся в Алешину комнату, где были его вещи, надел гимнастерку, подпоясался ремнем и схватил армейский мешок. Алеша взял его за руку.
– Гриша, не делай глупости! Вера была безотчетна.
– Ты слышал, что она сказала, и ты видел, что он написал, – сказал с сухой яростью Ларионов.
– Подушкин потерял рассудок! Но ты же взрослый человек.
– Вера сама не знает, чего желает! – вскричал вдруг Ларионов и со всей силы швырнул старый венский стул так, что тот разлетелся вдребезги. – Она целовала его вчера на чердаке! А он видел нас ночью вместе…
– Я ровным счетом ничего не понимаю! – не выдержал Алеша. – Она не отдавала отчета…
– Я ухожу, – сказал Ларионов спокойно.
– Гриша, ты сейчас не можешь здраво рассуждать, – пытался возразить Алеша. – С горячей головой нельзя решать…
– Тогда мне надо остыть, – ответил Ларионов. – Но здесь это теперь невозможно.
Он обнял Алешу, и Алеша видел слезы в глазах Ларионова.
– Может, еще свидимся. Прости, – сказал он и вышел из комнаты.
Подушкина уже уложили на веранде, и все вились вокруг него. Дмитрий Анатольевич проводил осмотр. Вера тоже была рядом и держала его за руку. Ларионов остановился на мгновение, бросил на нее взгляд, но она даже не смотрела в его сторону. Он вышел из дома.
Алеша подошел к Вере. Лицо его было сурово.
– Вера, Ларионов уходит.
Вера сначала не поняла его слов, но потом вдруг бросилась из дома. Она бежала за Ларионовым через газон и звала его, но он не останавливался. Потом он все же остановился и развернулся к ней.
Вера стояла, окутанная туманом, босиком на траве.
– Я уезжаю, Вера, – сказал он, не приближаясь к ней. – Я больше так не могу.
– Вы не должны уезжать! – Вера дрожала.
– Простите, я не могу больше ничего сказать сейчас. Я не в себе. Я боюсь кого-нибудь убить.
Он повернулся и пошел по траве к калитке, оставляя Веру позади.
– Не уезжайте! – закричала она. – Не уезжайте…
Но он уехал. И больше они не виделись никогда. Ему казалось, что Вера не любила его, и после попытки самоубийства Подушкина он не мог больше вернуться в их дом. Ларионов считал, что теперь, после записки Подушкина, все винили в случившемся только его. Он был одинок и страдал один. Несколько раз он порывался написать Вере, но в отчаянии рвал бумагу.
Ларионов уехал в Среднюю Азию и участвовал там в военных операциях. Он даже хотел, чтобы его убило в бою, но пуля не любит тех, кто ее не страшится. Его ранило в грудь в одной из спецопераций, и он лечился в пульмонологическом госпитале, а потом жил в доме родителей ташкентского товарища, восстанавливаясь. Ларионов мог поехать в Москву, но остался в Средней Азии. Жизнь его была невыносима. Он не понимал, что ему делать. Ларионов то старался забыть о Вере и пускался во все тяжкие, то ежечасно думал о ней. Он чувствовал, что без нее душа его стала снова умирать.
Все закончилось, когда однажды он получил письмо от Подушкина. Подушкин, испытывая не меньшие страдания от того, что произошло тогда на даче, разыскал его по военным каналам. В письме Подушкин просил его приехать до зимы в дом Веры на Сретенском. Он писал, что Вера много страдала после его отъезда, и теперь, в день девятнадцатилетия, сообщила, что выходит в декабре замуж за некоего Павла (профессора, читавшего в ее институте лекции). Подушкин был уверен, что Вера Павла не любит, а делает это из упрямства, чтобы забыть навсегда его, Ларионова.
Все эти годы Ларионов ждал письма с той стороны. Но теперь, когда он его получил, он уже слишком отдалился от Веры, от всего, что было там, в гражданской жизни. Ему казалось, что Веру ждали с ним теперь одни разочарования. И он не поехал. Он знал наверняка, что Вера вышла замуж, как знал он наверняка, что она прыгнет с вышки в воду. Все было кончено. На мгновение он заколебался. Ему так хотелось увидеть, какою она стала. Но он, словно удушая младенца, с болью и ужасом удавил в себе эти порывы и все мечты о счастье с ней.
В августе 1937 года Ларионов был с коротким визитом в Москве. Вечером перед отъездом он напился с Тумановым и внезапно решился поехать в дом на Сретенском бульваре, сам не свой от этой затеи, но не в силах устоять. Прошло десять лет, и что он мог найти там теперь, кроме разочарований? Но какая-то сила несла его туда.
Он долго звонил в квартиру, а потом решил спросить у соседей. Женщина, открывшая ему дверь, выглядела удрученной. Ларионов ничего не мог понять.
– Вы за мной? – спросила она кратко.
– Я? Я хотел узнать, где ваши соседи, – ответил он. – Здесь жил профессор, его жена певица и их дети…
Соседка быстро все сообразила.
– Они съехали, – ответила женщина скомканно. – Больше тут не живут. А куда, я не знаю.
Она стремительно скрылась за дверью, а Ларионов отправился на вокзал, чтобы сесть в поезд до Новосибирска. След Веры и ее семьи простыл в пучине жизни. После разговора с соседкой в нем все же осталась какая-то необъяснимая горечь. Но он уже привык заглушать боль и отодвинул эти мысли, как он отгонял давно все воспоминания, которые заставляли его сомневаться.
Глава 8
Было темно. Ларионов вышел из избы. Холодный ветер ударил ему в лицо. На плацу заключенные уже построились на развод. Отдельно Грязлов построил новеньких. Среди них не было Рябовой, которую Саша определила в медпункт, старухи Рахович, которая не могла передвигаться и тоже была отправлена Сашей в медпункт для дальнейшего определения в больницу Пруста в Сухом овраге, и Александровой, сидевшей в ШИЗО по приказу Ларионова.
Грязлов доложил, что новенькие, за исключением троих, готовы были приступить к работам на лесоповале. Ларионов видел, что кроме, возможно, Урмановой, татарки из Сасово, никто больше не был пригоден для работы на делянке. Но он не мог пока ничего сделать. Не было возможности определиться, что делать с Ломакиной, которая хоть и не выказывала примет больной, выглядела бледной и немощной; и с Биссер, которая держала спину ровно, а голову высоко, но руками своими, как видел Ларионов, никогда и ничего не делала тяжелее приготовления форшмака.
– А с Александровой как? – спросил Грязлов.
Ларионов поморщился.
– Пусть помоет сегодня баню после того, как мы там закончим с Тумановым. Посмотрим, на что годится. С ней будут проблемы.
– Может, три дня без пайки? – спросил Грязлов, и глаза его блеснули.
Ларионов нахмурился, вспоминая ее тощую фигуру и понимая, что все они голодали неделями и месяцами на этапе. На этапирование отводилось шестьдесят пять дней, в течение которых искушение и алкание – все было исполнено в срок[12].
– Отставить. Просто за ней надо приглядывать. Я сам этим займусь, – добавил он, не желая почему-то подпускать к Александровой Грязлова, показавшего уже свою жестокость.
Инесса Павловна слышала их разговор и решила вмешаться. Она вместе с Ириной шла по этапу и боялась за нее. Несмотря на худобу, Ирина не болела, но Инесса Павловна переживала за ее душевное состояние. Она знала, что Ирина была отправлена по этапу из Бутырки, где провела больше месяца, ожидая приговора и этапа. Попав в один вагон с Инессой Павловной, они больше не расставались до самого лагпункта. Инесса Павловна видела искомую силу в Александровой, но дух ее был надломлен; она была закрыта и напряжена и словно заключена в горе, о котором не могла рассказать. Но Инесса Павловна понимала, что это было связано с арестами и смертями близких и родных, как у всех в десятках поездов, уходивших на восток регулярно.
– Простите, гражданин майор, – обратилась она к Ларионову, – Александрова нуждается в помощи. Она давно не ела…
– Отставить разговоры! – рявкнул Грязлов. – Тут не курорт!
Ларионов бросил на Биссер мрачный взгляд.
– Александрова здесь по определенным причинам, – сказал он спокойно, – как и все вы (он чуть было не сказал – мы). Она будет получать положенный рацион, как все. И в зависимости от производительности.
Инесса Павловна смотрела на Ларионова спокойно, словно изучая его лицо.
«Что за черт! – подумал Ларионов. – Прислали опять бог знает кого, со своим мнением, со своими оценками, взглядами». Он больше всего не хотел иметь дело с осужденными по пятьдесят восьмой. Уголовники были прозрачны, их истории, как правило, ясны, и взаимоотношения с ними строились просто. С