Алиса Клима – Вера (страница 29)

В бане пахло размокшими березовыми вениками, мятой и чабрецом. Валька и Федосья крутились, раздувая самовар и накрывая на белой скатерти стол в просторном предбаннике. Снова были выложены фрукты, закуска, восточные сладости. Ларионов почувствовал запах яблок, такой нежный и родной. После смердящих бараков запах яблок был особенно вкусным.

Федосья принесла чистые белые простыни, без дыр, накрахмаленные и надушенные хвоей.

– Я тут рядом, – шепнула она Ларионову, – в случае чего.

«В случае чего», понимал Ларионов, были женщины, которых надо будет снова привести для офицеров.

Парная была рассчитана человек на десять, не менее: просторная, вытянутая, с двумя ступенчатыми длинными и широкими полками вдоль противоположной от входа стены, бочкой с горячей водой и печью из кирпича в левом углу – тоже напротив входа. Справа от входа в широком проходе, выстланном гладкими досками, потемневшими от воды и жара, стояли лавки и табуреты с тазами, ковшами и распаренными вениками.

Когда в бане уже было не меньше девяноста градусов, мужчины начали париться. Парились они неспешно, в промежутках ели и пили. Сам же Ларионов ничего не ел и не пил. Он должен был иметь трезвый рассудок, чтобы довести до конца свой разговор с Тумановым, и вообще он не любил есть и пить в мыльне, что, по его мнению, было крайне абсурдным занятием. Ларионова не останавливало и то, что Туманов предупредил его о возможных последствиях его «реформ».

Когда пришло время для веников, Ларионов уединился с Тумановым в парной, пока Сафонов с Нагибиным отдыхали в предбаннике. Ларионов в белых военных кальсонах (он не мог раздеваться догола при подчиненных), обнаженный до пояса, готовил веники; Туманов растянулся совершенно безлистый на полке и прогревался. Ему было жарко из-за выпитого и тяжело лежать на большом животе, и он постоянно кренился на бок, пытаясь хоть как-то пристроить поудобнее пузо. Ларионов посмеивался, глядя на этого добродушного и нелепого старика.

– Давай, Гриша, попарь меня хорошенько!

Ларионов гонял горячий воздух вдоль тела Туманова, а Туманов кряхтел от жара и удовольствия. Потом Ларионов начал бить его вениками, время от времени смачивая их в приваренной к горлу печи железной емкости и проходясь вдоль тела Туманова, создавая обжигающие вихры воздуха и окропляя старика брызгами кипятка.

– Баба бы попарила, Гриша!

Ларионов знал, что Туманов заговорит об этом.

– Тоскливо без баб гонять! – кричал Туманов под вениками. – Охота грудь прижать к себе! Ух!

– Андрей Михалыч, помоги еще с одним делом, – сказал Ларионов, особенно сильно паря Туманова в этот момент.

Туманов засопел, понимая стратегию Ларионова.

– Говори, что там у тебя еще, – прокряхтел он с неохотой. – Только это – последняя на сей раз просьба, Гриша.

– Последняя, – подтвердил Ларионов и окатил Туманова теплой водой. – Поворачивайся, я тебя спереди попарю. Мне надо детей с мамками подержать тут до школы.

Туманов завопил под веником:

– Ты что, Гриша! Совсем сдурел?!

– Что? Больно? – засмеялся Ларионов.

– Да нет, парь. Я про просьбу. Нет, и не проси.

– Андрей Михалыч, что так? Их в детдоме кормить, одевать, а тут у меня все уже налажено.

– При чем тут это?! Как я об этом буду хлопотать? Ты что тут, инкубатор затеял? Пулю в затылок захотел? И меня подведешь под монастырь. Приказ ведь знаешь…

– Зря, – протянул Ларионов, остановившись. – Я ведь тоже для тебя готов на все. Я могу тут немного, но все, что в моей власти, я сделаю.

Туманов сел и глотнул чаю из кружки. Седые его волосы торчали, он побагровел и выглядел как старый общипанный филин. Ларионов утер потное лицо полотенцем и широко улыбался. Туманов засмеялся, качая по-старчески головой.

– Бес ты, Гриша. И дурак.

– Возможно, – усмехнулся Ларионов.

– Неужто готов пожертвовать всем ради этой черни?

Ларионов смотрел на Туманова серьезно.

– Для меня в этом нет жертвы, Андрей Михалыч. Я ради тебя готов на все, – добавил он шутливо.

Туманов замешкался, и Ларионов почувствовал его колебание. Ему было неприятно и смешно, что эти люди считались чернью, так как он видел, как много тех, кто вчера отправлял эту чернь в лагеря, уже теперь сами в них сидели. Где пролегала граница между чернью и нечернью? Как было странно, что его друг Туманов этого не понимал, отрицая верховенство провидения над законами людей и государств.

– Хочешь, я приглашу Анисью? – спросил Ларионов сухо. Ему было противно это говорить, но он уже принял решение. Он презирал себя уже достаточно, чтобы не бояться опуститься на самое дно. Общественная мораль больше не могла служить для него препятствием, ибо он презирал давно уже все общество, в котором жил, и себя как часть его.

Туманов слез с полки и выглядел озабоченно. Он понимал, что Ларионов хотел отдать ему Анисью за рассмотрение его просьбы.

– Зачем тебе это, Гриша? – спросил он устало, недоумевая о мотивах Ларионова.

– Я так забавляюсь, – ответил непринужденно Ларионов. – Скучно тут мне, – добавил он, окатив Туманова ледяной водой.

Туманов вышел из парной, ничего не ответив. Ларионов умылся и пошел вслед за ним, потом в сени и приказал Федосье привести тех же женщин, что и вчера. Федосья побежала в барак, а Ларионов вернулся к мужикам. Через некоторое время женщины пришли. Мужики сразу оживились. Ларионов пригласил девушек за стол. Туманов был в раздумьях. Он смотрел на Анисью и потом на Ларионова. Ларионова это, казалось, забавляло.

– А мне бы вчерашнюю девку привести, – вдруг попросил Нагибин. – Я бы с ней не прочь… отдохнуть.

Ларионов неожиданно для себя вздрогнул.

– Это какую? – засмеялся Туманов, потрепав Нагибина за холку. – Ишь какой! Выбирает еще…

Нагибин немного застеснялся и вывернулся из-под лапы Туманова, краснея.

– А вон ту, что в ШИЗО отправили, – улыбнулся он. – Очень она мне глянулась. Строгая такая…

Ларионов почувствовал, как сквозь его сердце пробежал ветерок.

– Вот те на! – хмыкнул Туманов. – Ему персики в нектаре приготовили, а его на гречиху потянуло! Ну и молодежь…

– Да ладно вам, – еще больше засмущался Нагибин. – Есть в ней что-то, я б хотел ее… Она с вокзала в обозе болтала чудные вещи, понравилась…

– Отставить, – оборвал его резко Ларионов. – Она по пятьдесят восьмой и в ШИЗО. Не положено. Болтала она… Вот и доболталась. Бери, что есть, и не выдрючивайся. – Он обратился к Анисье, стараясь скрыть замешательство, все еще немного взбудораженный от неожиданной выходки Нагибина. – Анисья, – спокойно сказал он, – разденься.

Анисья улыбнулась своей блестящей улыбкой.

– Прямо здесь, Гриша? – спросила она кокетливо.

– Да, – коротко ответил он. – И ступай в баню.

Анисья, помедлив, встала и принялась медленно снимать одежду. Туманов сидел с открытым ртом. Анисья была красива. Ее тело было без изъянов, молодое и холеное. Она делала все без стеснения, зная о своей красоте, и смотрела смело на Ларионова и Туманова. Потом она плавно прошла в парную. Офицеры и другие женщины засмеялись, глядя на ошарашенного и немного испуганного Туманова.

– Решай, – тихо сказал Ларионов Туманову.

Туманов пыхтел и качал головой. Потом выпил и, надкусив яблоко, нерешительно пошел в парную. Валька принесла дров и быстро краем глаза подметила состояние Ларионова. Он сидел за столом угрюмый и грустный.

Девушки притихли, переглядываясь.

– А нам что? – спросила нерешительно Раиса.

Ларионов очнулся от своих мыслей.

– А вы развлекайте тут граждан офицеров, – сказал Ларионов, обулся в сапоги и вышел из бани.

Солнце ослепило его, а мороз приятно жег кожу. Он стоял на холме, закрыв глаза, в мокрых исподних, сапогах и без рубахи, глубоко дыша, и пар валил от его дыхания и тела. Грязь, в которой и с которой он жил, прилипла к нему, как ему казалось, намертво. То, как он поступил с Анисьей, женщиной и собственной своей любовницей, было более чем омерзительно. Пакостное чувство, которое Ларионов испытывал к себе, охватывало его до ощущения внутреннего предела. Он относился с презрением не только ко многим в этом мире, но к себе прежде всего. Ничто не могло уже случиться с ним, чтобы смыть этот позор.

Ларионов заметил, как Федосья торопливо прошла через плац в изолятор. Федосья шла передать охране отпустить Александрову прибраться в бане после развлечений начальства.

Александрову поместили в камеру, окном выходившую на баню. Встав на приступку, она выглянула в маленькое зарешеченное окошко. Там на холме она увидела Ларионова. Через некоторое время из бани выскочили люди – двое нагих мужчин, три женщины, а за ними – голый Туманов. Она вспомнила его в форме и невольно усмехнулась. Ларионов схватил снег и растер Туманова, а тот голосил на всю зону. Внезапно он поскользнулся и пролетел несколько метров с холма на голом заду под горку.

Александрова не сдержалась и засмеялась.

– Хоть бы зад свой разодрал, гад, – прошептала она. – Мы для них – нелюди. Даже одеться не потрудились.

Голые офицеры бросились за своим начальником, а тот, ругаясь матом, поднимался вверх на горку, и живот его колыхался, загораживал обзор под ногами и мешал идти. Ларионов хохотал, глядя на них с кургана.

Ирина видела, что все это его искренне позабавило. Ему нравились эти мерзости… Лицо ее омрачилось. Она спустилась, прижалась спиной к стене и закрыла глаза в позе княжны Таракановой Флавицкого. Да, она была в центре потопа, и ничто не сулило спасения в этом роковом для ее судьбы месте.