Алиса Клима – Вера (страница 30)
В это время лязгнуло окошко в двери, и в него заглянула Федосья.
– Не трухай, – проворно сказала она. – Сейчас согреешься. Григорий Александрович приказал тебе в бане прибраться. Сейчас москвичи баб долапают, и сведу тебя туда. Что найдешь по столам, ешь быстрее. Убирай и ешь. С собой не бери, охра в ШИЗО обыщет, все равно отнимет.
Она захлопнула окошко, а Александрова закрыла лицо руками. Это невозможно было вынести. И зачем выносить? Она больше не могла терпеть все это. СИЗО, Бутырка и этап были достаточным испытанием. ГУЛАГ ее убьет.
Она села на холодные нары и застонала от страданий, бессилия и голода, но больше всего от страданий. Душевная боль была такой невыносимой, что она издавала ритмичные, монотонные странные звуки, похожие на зов птицы: тоскливый, безутешный зов птахи в силке.
Анисья ждала в предбаннике, когда вошли Ларионов, а за ним женщины, офицеры и Туманов. Туманов протиснулся, присел подле нее и принялся обнимать и лобызать, как уже свою женщину на этот день. Ларионов бросил на Анисью быстрый взгляд. Он знал, что его ждали истерика и объяснения позже, и осознавал, что ему не было уже до этого дела. Он не мог чувствовать. Ларионов был уверен, что уже никогда не сможет ничего почувствовать по-настоящему. Его душа атрофировалась безвозвратно.
– Анисьюшка, – смеялся Туманов, – Гриша подстроил, чтоб я зад ободрал в отместку за наше уединение!
Анисья была немного пьяна и смеялась над Тумановым, но изредка посматривала на Ларионова, и в глазах ее блестела злость.
Туманов тоже был уже выпивший и веселый. Когда печь стала остывать, он взял Анисью в парную еще раз и пробыл с ней там недолго. Они еще час парились, потом устали и решили собираться в дорогу. Обычно Ларионов любил париться, именно когда печь уже начинает остывать и жар не обжигает кожу, а в пропаренной бане влажно и пахнет вениками и травами. Но в этот день ему хотелось поскорее избавиться от гостей из Москвы, преимущественно из-за какого-то напряжения, что его преследовало уже второй день и не давало покоя, словно было какое-то важное недоделанное дело, которое он не мог забыть, но и не умел облечь в ясную мысль.
Было три после полудня, когда запрягли и тронулись. Ларионов подошел к Туманову, уже сидевшему верхом и, взяв лошадь под уздцы, сказал ему напоследок:
– Я жду от тебя весточки, Андрей Михалыч. И вот еще что… узнай про тех людей… ну, ты понял… как будет возможность. Вот только фамилии их не знаю. Помню, что Дмитрий Анатольевич, Алина Аркадьевна и дети их: Алексей, Кира и… и Вера. И Подушкин… был друг их семьи – молодой ординат Евгений Подушкин. Особенно… про Веру… Сретенский 6/1!
Туманов махнул рукой, не оборачиваясь, словно обещая Ларионову, но не одобряя его. Ларионов долго провожал взглядом удаляющуюся круглую фигуру Туманова, покачивавшегося в седле.
Анисья прибежала в избу Ларионова сразу, как он вернулся. Федосья сказала ей, что он не велел ее пускать, пока не позовет сам. Ларионов слышал, как ругалась на Федосью Анисья, но Федосья знала в редьке вкус и хозяина никогда не подводила.
Ларионов сидел за столом, потирая лицо. Дело было сделано. Он чувствовал себя гадко и не мог встретиться с Анисьей, чтобы слушать сначала ее жалобы и упреки, а потом и признания в любви. Ночью он возьмет ее к себе, но не сейчас.
Федосья заглянула к нему.
– Александрову отправила в баню. Опосля в ШИЗО? – спросила она вкрадчиво.
Ларионов устало кивнул.
Александрова вошла в баню. В предбаннике был разоренный стол. Она почувствовала, как закружилась голова от тепла и запаха еды и спиртного. Она уже много месяцев не чувствовала вкуса нормальной еды, а иногда и вообще никакой. Еще стало так вкусно, до сведения в скулах, от запаха банного мыла! В этом запахе так много было уюта и покоя дома. А запах пота она не услышала. Этот был ей знаком как раз хорошо. Дурно пахнущие, немытые месяцами тела были везде – в тюрьмах, в вагонах, в бараках. Ее тело также было много месяцев немыто целиком и, должно быть, источало ужасный запах. Но она давно забыла про уход за собой. Не заметила она и запаха разврата.
Она вдыхала ароматы разогретого, влажного дерева и веников вперемешку с чаем на травах. Вокруг было столько недоеденных харчей – и хлеб, и мясо, и разные едва тронутые закуски.
В баню забежала Валька с ведрами, метлой и тряпкой.
– Вот, убирай, – подмигнула она. – Да не робей! Ты что захолонулась? Ешь быстрее. Только не переборщи, а то с голодухи напрешься и помрешь с несварения! – Валька быстро скрылась за дверьми.
Александрова стояла перед столом, покачиваясь от слабости. Ей страстно хотелось съесть окорок, проглотить целиком, не пережевывая, кусок. Она села на край скамьи и закрыла лицо руками. Перед глазами ее возникали лица палачей, через которых она прошла, лица ее близких, умученных ими в подвалах, убитых выстрелом в затылок на каких-то грязных пустырях, трусливо и подло. Она думала, как они пытали и убивали людей, а потом жрали и лапали баб вот в таких банях, смеялись и пили за здоровье таких же палачей, заглушая запах крови «Тройным одеколоном», а голос совести – спиртом.
Внезапно она вскочила и одним махом собрала скатерть по углам и свернула весь стол вместе с бокалами и тарелками в узел. Она долго стояла над узлом, запыхавшись, и плакала от горя по убитым близким, по тем, кто лишился ее, по своему разоренному дому, и еще она плакала о том, в чем не могла себе сейчас признаться, – так страшно было это знание.
Нет! Это было предательство! Общее предательство, большое и неискупимое. Предательством была ознаменована вся ее жизнь! Как же можно было все это теперь переварить, как можно было в этом жить, чтобы не лопнуло сердце…
Потом Александрова взяла веник и пошла в парную. Там стоял еще приятный утихомиренный жар. Она вздрогнула от тепла и аромата. Сама не зная, что делает, она забралась на полку ближе к печи и прижалась к каменному дымоходу, вытерев потекший нос грязным подолом своего летнего платьица. Она вспоминала загородный дом друзей семьи, где они весело парились и пили чай еще совсем недавно, и где было столько света, и тепла, и любви. Рядом с ней лежало надкусанное яблоко Туманова с уже потемневшей мякотью.
Ларионов долго сидел за рабочим столом, покручивая карандаш. Сердце его было неспокойно. Он не мог понять причину своего волнения. При мыслях о том, как он поступил с Анисьей, Ларионова одолевала лишь усталость. Это было другое волнение, которого он не испытывал уже давно. Это было то самое волнение, чью природу так сложно сформулировать, но которое приносит недомогание и затаенную радость одновременно.
Не надо было ему говорить с Тумановым о том случае. Ворошить прошлое – дурное дело. Он запретил себе думать о том, что тогда с ним случилось в Москве. Он запретил себе вспоминать это, чтобы не испытывать нестерпимую боль. Но все же не разговор с Тумановым тревожил его. Странная тревога, которую он чувствовал, касалась чего-то еще.
«Чего он искал? Чего ждал?» – вот вопросы, которые его мучили. «И как она посмела его осуждать?!» – снова пронеслось в голове. Он бросил карандаш и быстрым шагом направился в баню, даже не набросив шинель. Он шел туда, ощущая, как это волнение стало нарастать. Зачем он идет туда? Зачем хочет столкнуться с Александровой? Чтобы убедиться, что ему показалось вчера, – показалось, что она бросила ему вызов, осудив его. Что знала она о нем?! Как осмелилась быть столь дерзкой?!
Федосья сидела у барака, провожая его взглядом.
– Валька, – позвала она. – Зачем он туда?
Валька пожала плечами.
– А кто же его поймет? Он еще со вчера какой-то странный ходит.
Ларионов вошел в баню. Была тишина. На столе возвышался тюк со сваленной едой и посудой. Он заглянул в него – еда была нетронута, пара бокалов разбита. Он перевел дух. Чутье Ларионова не обмануло – надвигались проблемы. И главной из них была –
На полке он увидел худосочную девушку. Она сидела с закрытыми глазами, прижавшись к стене, и из-под тоненького, некогда красного платья в серый цветочек торчали тощие ноги, в валенках, которые выглядели особенно убого на ее худых ногах с синяками. Неопрятные длинные волосы прядями липли к истощенному лицу с уже впалыми щеками. Рядом с ней лежали надкусанное яблоко и метла. Ларионов окаменел. Она умерла?..
Александрова приоткрыла глаза и неподвижным взглядом смотрела на него из-под приспущенных лоснящихся век. Он почувствовал, что у него похолодело в груди. Ларионов несколько стушевался от неожиданности и собственного смущения. Его злило это чувство. Он неуверенно зачем-то сделал к ней шаг и сказал осипшим от волнения голосом:
– Александрова Ирина?
Она смотрела на него неподвижно какое-то время, потом что-то промелькнуло в ее взгляде и снова погасло.
– Я, – сказала она вяло и чуть вздрогнула.
Он не знал, что с этим всем было делать. Ее безучастность и безразличие к своей жизни рождали в нем необъяснимую тревожность. Но ведь и сам он так чувствовал.
– Что изволите делать? – спросил он хрипло, дивясь внутри этому вопросу.
– Убираю баню, – промолвила она.