Алиса Кингстоун – ЗАБЫТЫЕ СКАЗКИ. Тот, кто возврашается (страница 1)
Алиса Кингстоун
ЗАБЫТЫЕ СКАЗКИ 2. Тот, кто возвращается
Все тексты и иллюстрации, представленные в этой книге, защищены авторским правом.
Копирование, распространение и использование материалов книги полностью или частично без разрешения правообладателя не допускаются.
Все персонажи, события и образы в книге являются художественным вымыслом. Любые сходства с реальными людьми или персонажами других произведений являются случайными и не имеют намеренного характера
Моей любимой бабушке – Валентине Викторовне.
Той самой, что не побоялась бы шагнуть в зеркало.
Той самой, что на старости лет выбрала бы приключения.
Той самой, в чьих руках всегда тепло – даже если это просто клубок пряжи и недовязанные носки.
Ты – настоящая героиня этой книги.
С твоей смелостью, твоим характером и твоим умением любить так, что становится светлее.
Спасибо тебе за веру, за поддержку и за то, что показала: возраст – это всего лишь цифра, а душа может быть молодой всегда.
С 70-летием, бабушка.
Пусть впереди будет ещё много чудес —
и пусть ни одно зеркало никогда не останется для тебя закрытым.
Глава первая
Масленица, синий мундир и голос, который зовёт не словами
Петербург, 1916 год.
Город в этот день словно нарочно решил быть живым.
Мороз был крепкий, настоящий – такой, от которого щиплет щёки и смеётся дыхание. Над площадью стоял пар: от людей, от костров, от горячего чая и блинов. Масленица всегда умела притворяться, будто зима – не испытание, а игра, и если смеяться достаточно громко, весна обязательно услышит.
По краям площади дымили бочки с огнём. Люди тянули к ним ладони, ругались вполголоса, смеялись, делились чаем. Торговцы перекрикивали друг друга:
– Блины! Горячие блины!
– С мёдом! Со сметаной!
– Подходи, честной народ!
Запахи смешивались – масло, тесто, дым, сладость – и от этого кружилась голова, даже если ничего крепче чая ты не пил.
В центре площади возвышалось чучело Масленицы – соломенная, яркая, с нарисованным лицом, слишком весёлым, чтобы не казаться чуть насмешливым. Ленты на её «солнце» трепетали на ветру, будто она махала толпе.
Илья Вяземский стоял в строю рядом с отцом.
Синий мундир сидел на нём ровно и строго. Пуговицы блестели, воротник был застёгнут аккуратно. Он стоял прямо – не из напряжения, а по привычке. Рядом Владислав Романович выглядел так же собранно, только взгляд его постоянно скользил по толпе – спокойно, профессионально.
По другую сторону от Ильи стоял Евгений Дмитриевич – в таком же мундире, чуть расслабленный, но внимательный. Он что-то негромко комментировал происходящее, и Илья уловил обрывок:
– В прошлом году чучело было выше…
– Зато горит бодрее, – ответил Владислав.
Чуть в стороне, но так, чтобы быть рядом, стояла мама.
Она была в светлой зимней шубе, платок аккуратно повязан под подбородком. Рядом с ней – Август, Леди и Понго, три далматина, сидевшие почти торжественно, словно понимали важность момента. Понго то и дело переминался с лапы на лапу, Леди внимательно наблюдала за людьми, а Август смотрел на костры с видом философа, которому многое уже понятно.
Возле мамы стояла Екатерина – подруга семьи, румяная от мороза, с улыбкой, которая согревала лучше огня. У её ног сопел и хрюкал маленький французский бульдог Ридл, одетый в тёплый жилет. Он явно считал себя главным охранником праздника и время от времени поглядывал на далматинов с уважительным вызовом.
Немного позади, но вместе, стояли бабушки и дедушка.
Дедушка Дмитрий держал руки за спиной, чуть сутулясь, и смотрел на площадь внимательно, будто сравнивал нынешнюю Масленицу со всеми предыдущими, что видел за свою жизнь. Рядом с ним стояла бабушка Екатерина, аккуратная, строгая, но с мягким взглядом – она время от времени поправляла варежки прабабушки Валентины.
Прабабушка Валентина Викторовна сидела на скамье, укутанная так основательно, будто зима пыталась взять реванш за все годы, но не имела ни единого шанса. Она смотрела на Илью долго и внимательно, словно запоминала.
Илья поймал её взгляд и улыбнулся.
Она кивнула.
Ему было хорошо.
Просто. Спокойно. По-настоящему.
Служба, семья, друзья – всё было на своих местах. Даже война будто отступила на шаг, позволив людям смеяться, есть блины и стоять плечом к плечу.
И именно поэтому он не сразу понял, что что-то не так.
Сначала ему показалось, что кто-то в толпе запел.
Но звук был странный – не громкий, а глубокий. Он не вписывался в общий шум. Это была не мелодия, а словно воспоминание о ней.
Илья повернул голову.
Ничего не изменилось. Люди смеялись. Дети бросались снегом. Кто-то уже подносил факелы к чучелу.
Звук повторился.
Илья вздрогнул.
Он понял: он слышит его не ушами.
Где-то под рёбрами, в самой груди, будто кто-то тихо провёл по натянутой струне.
Слово не прозвучало – всплыло.
– Илюша? – тихо сказала мама. – Ты замёрз?
Он хотел ответить. Хотел улыбнуться.
Но в этот момент зов стал яснее.
Не просьба. Не крик. Зов.
И вместе с ним – другое имя, забытое и знакомое одновременно.
Илья побледнел.
Перед глазами мелькнуло: лес, который не любит громких слов, фиолетовая собака, существующая не всегда, смех, от которого становится тревожно, и красная шапка – как предупреждение.
– Домой? – спокойно спросил Владислав, уже поняв.
Илья кивнул.
– Домой.
Мама не стала спорить. Она только крепче сжала муфту и посмотрела на бабушек и дедушку. Валентина Викторовна медленно перекрестила Илью – почти незаметно.