Алиса Кингстоун – Сломанная Алиса (страница 1)
Алиса Кингстоун
Сломанная Алиса
Глава 1.
Шум
Шум начинался раньше, чем мама открывала бутылку.
Сначала – тишина. Та самая, натянутая, как тонкая леска, которую не видно, пока не порежешь палец. Дом в такие вечера замирал весь, от старого холодильника на кухне до часов в коридоре, что шли слишком громко, будто старались перекричать то, что ещё не случилось. Алиса всегда чувствовала этот момент. Не слышала – чувствовала. Будто стены задерживали дыхание.
Она сидела у себя на кровати, поджав одну ногу под себя, и делала вид, что читает. Книга лежала раскрытой на одной и той же странице уже почти час. Буквы расплывались. Предложения ломались посередине, как тонкий лёд под шагом. Смысл ускользал.
Из кухни донёсся короткий стеклянный звон.
Алиса закрыла глаза.
Вот и всё.
Не нужно было идти проверять. Не нужно было выглядывать в коридор. Она и так знала: мама стоит у стола, чуть сутулясь, в старом сером халате с оторванной пуговицей, и смотрит на бутылку так, будто это единственная вещь в мире, которая никогда её не предавала.
Потом последовал второй звук – глухой стук донышка о столешницу.
Потом – скрип табуретки.
Потом – тишина опять, но уже другая. Не пустая. Наполненная.
Алиса медленно положила книгу рядом с собой.
За окном темнело. В стекле отражалась её комната: узкая кровать, письменный стол, лампа с тёплым жёлтым кругом света, шкаф с неплотно закрытой дверцей. Всё обычное. Всё знакомое. И всё равно каждую такую ночь ей казалось, что комната чуть-чуть меняется. Не сильно. Совсем немного. Будто стены сдвигаются ближе на полсантиметра. Будто потолок становится ниже. Будто воздух густеет.
Она поднялась и подошла к двери.
В коридоре было темно. Из кухни тянуло кислым вином, дешёвым табаком и чем-то варёным, давно остывшим. Алиса ненавидела этот запах так же сильно, как ненавидела своё собственное отражение после таких вечеров – лицо, на котором всегда появлялось одно и то же выражение: смесь злости, стыда и бессилия.
– Мам? – позвала она, хотя не собиралась.
Голос прозвучал тихо и как будто не её.
Из кухни ответили не сразу.
– Что? – резко бросила мать.
Одного слова было достаточно, чтобы понять: уже начала.
Алиса прислонилась плечом к дверному косяку, не заходя внутрь.
Мать сидела к ней вполоборота. На столе стояли гранёный стакан, открытая бутылка красного вина и тарелка с хлебом, к которому никто не притронулся. Свет над плитой был включён, а люстра – нет, и от этого половина кухни тонула в тени. Лицо матери казалось усталым, помятым, старше, чем утром. Волосы были небрежно собраны, несколько прядей прилипли к вискам.
– Ты опять? – спросила Алиса.
Она сама не знала, зачем это сказала. Вопрос был бессмысленный. Конечно опять. Как вчера. Как в прошлую среду. Как почти в любой вечер, когда мать возвращалась домой слишком тихой.
Мать усмехнулась, не глядя на неё.
– А ты опять считаешь?
– Это трудно не считать.
– Ну так не считай.
Алиса стиснула зубы.
Вот это её бесило больше всего. Не бутылка. Не запах. Не шаткая походка ближе к ночи. А эта способность говорить так, будто всё вокруг происходит не с ними. Будто мама – случайный наблюдатель, а не причина всего.
– У тебя завтра работа, – сказала Алиса.
– И что?
– И то, что ты опять придёшь туда в таком виде.
– В каком таком?
Теперь мать повернулась. Глаза у неё были ещё ясные, но уже блестели тем особенным блеском, который Алиса ненавидела. Это был не просто алкоголь. Это было что-то другое – лёгкость, с которой человек перестаёт притворяться, что ему не всё равно.
– В обычном, мам. В отвратительном.
На секунду повисла тишина.
Мать поставила стакан на стол аккуратно, почти нежно.
– Не разговаривай со мной таким тоном.
– А каким с тобой разговаривать?
– С уважением.
Алиса рассмеялась коротко и зло.
– С уважением? Серьёзно?
– Да, серьёзно, – голос матери стал холоднее. – Я всё ещё твоя мать.
Эти слова почему-то всегда звучали как угроза, а не как напоминание.
Алиса вошла в кухню. Пол под босыми ступнями был холодный, липкий в одном месте – видимо, что-то пролили утром. Она встала напротив стола, скрестив руки на груди, как будто это могло защитить её хоть от чего-то.
– Ты моя мать только днём, – сказала она. – А вечером ты превращаешься в это.
Мать моргнула.
– В это?
– Да. В жалкое, вонючее…
– Замолчи.
– …существо, с которым невозможно находиться в одном доме.
Стакан полетел в стену быстрее, чем Алиса успела это понять.
Он разбился с резким, почти музыкальным звоном. Красное вино брызнуло по бежевым обоям, стеклу серванта и белому выключателю. Несколько капель попали Алисе на руку – тёплые, липкие. Пахло теперь ещё сильнее.
Они обе замерли.
Мать дышала тяжело, через нос. Пальцы её дрожали.
– Выйди, – сказала она негромко.
Алиса смотрела на пятно на стене.
Красное на бежевом.
Почти красиво.
– Выйди, – повторила мать.
Алиса перевела взгляд на неё.
В этот момент, как почти всегда после вспышки, мать выглядела не страшной. Наоборот. Маленькой. Усталой. Жалкой до тошноты. И это было хуже всего, потому что Алиса не хотела её жалеть. Не хотела ни капли. Но жалость всё равно пролезала внутрь, как вода сквозь щель, а потом превращалась в ещё большую злость.