Алиса Громова – Измена. Сын, о котором ты не узнаешь (страница 7)
Он наклонился к моему уху. Его губы коснулись моих волос. – И если там будет моя ДНК… Я не просто заберу сына. Я тебя уничтожу. Я лишу тебя всего. Бизнеса, квартиры, имени. Ты станешь никем.
Я замерла. Дыхание перехватило. Пуговица. Чертова пуговица! Когда я тащила Мишу, он, наверное, зацепился… Это конец. К вечеру он будет знать.
Но я не могла позволить ему увидеть мой страх. Не сейчас. Я подняла глаза. В них была ледяная ярость.
– А если тест будет отрицательным? – спросила я. – Если ты ошибаешься, Арский? Что тогда?
Он замер. – Тогда… – он посмотрел на мои губы. – Тогда я подпишу с тобой контракт. На твоих условиях. И удвою сумму.
– Нет, – я покачала головой. – Деньги мне не нужны.
– А что тебе нужно?
– Если тест отрицательный… – я сглотнула, придумывая условие на ходу. – Ты исчезнешь из моей жизни. Навсегда. Ты продашь свою долю в этом здании, переведешь активы, уедешь на Марс, мне плевать. Но чтобы я и мой сын больше никогда не видели твоего лица. И ты публично извинишься. На коленях.
Глеб рассмеялся. Громко, раскатисто. – На коленях? Ты смелая девочка. Мне нравится. Идет. Он протянул руку. – Пари?
Я посмотрела на его широкую ладонь. Ладонь дьявола, предлагающего сделку. Я знала, что проиграю. Я знала, что тест будет положительным. Но у меня был план Б. Точнее, его зародыш. Мне нужно время. До вечера.
Я вложила свою руку в его. Его пальцы сомкнулись капканом. Горячим, сильным.
– Пари, – выдохнула я.
– Ждем вечера, Лиса, – он не отпускал мою руку, большим пальцем поглаживая мою кожу, вызывая предательскую дрожь. – А пока… давай обсудим детали "Стройки". Мне нравится твоя идея. Особенно часть про "один неверный шаг – и ты внизу".
Он резко дернул меня на себя. Мое тело врезалось в его каменную грудь. Наши лица оказались так близко, что я могла бы поцеловать его. Или укусить. В его глазах я видела голод. Животный, ненасытный голод, который не имел ничего общего с бизнесом.
– Ты все еще пахнешь мной, – прошептал он.
– Я пахну
– Нет. Ты пахнешь страхом. И желанием.
Дверь переговорной распахнулась без стука.
– Глеб Викторович, там курьер из лаборатории! – звонкий голос секретарши разрушил магию (или проклятие) момента.
Глеб отпустил меня. Мгновенно. Отошел на шаг, поправляя манжеты. Снова холодный босс.
– Пусть войдет, – бросил он.
В кабинет вошел человек в куртке с логотипом "Genetico". В руках он держал запечатанный пакет.
– Экспресс-доставка, – сказал курьер. – Результаты готовы.
У меня подкосились ноги. Вечер? Он сказал "к вечеру"! Он солгал. Он блефовал, чтобы расслабить меня. Результаты уже здесь. Прямо сейчас.
Курьер положил пакет на стол. Белый конверт. Приговор.
Глеб посмотрел на конверт. Потом на меня. Его губы растянулись в торжествующей улыбке.
– Кажется, вечер наступил раньше, Алиса.
Он потянулся к конверту.
Курьер исчез так же бесшумно, как и появился, оставив после себя лишь легкое колебание воздуха и белый прямоугольник на черном лаке стола.
Этот конверт лежал между нами, как заряженный пистолет. На белой бумаге выделялся красный штамп "CITO!" – срочно. В медицинской терминологии это обычно означает вопрос жизни и смерти. В нашем случае это был вопрос свободы.
Глеб не спешил. Он наслаждался моментом. Я видела это по тому, как раздувались крылья его носа, вдыхая мой страх. Он чувствовал его, как акула чувствует каплю крови в океане за километр. Моя броня "Железной леди", мой безупречный белый костюм, мой макияж – все это сейчас казалось тонкой папиросной бумагой, не способной защитить от радиации, исходившей от этого человека.
Щелк. Звук был тихим, но в вакуумной тишине переговорной он прозвучал как выстрел затвора. Глеб нажал кнопку на пульте, встроенном в столешницу. Жалюзи на стеклянных стенах, отделяющих нас от офисного "муравейника", медленно поползли вниз, отсекая нас от внешнего мира. Следом щелкнул магнитный замок на двери.
Мы остались одни. В звукоизолированном кубе на высоте тридцатого этажа.
– Боишься? – спросил он. Его голос был мягким, обволакивающим, похожим на бархат, под которым спрятаны лезвия.
Я заставила себя сделать вдох. Воздух казался густым, тяжелым. Легкие горели.
– С чего мне бояться? – я вскинула подбородок, глядя ему прямо в глаза. – Я знаю правду. А вот ты, Глеб Викторович, кажется, собираешься потратить кучу денег на то, чтобы убедиться в собственной глупости.
– Правда… – он задумчиво покатал это слово на языке. – Интересная концепция. Пять лет назад твоей "правдой" было то, что ты верная жена. А моей "правдой" были фотографии из отеля. Чья правда оказалась сильнее?
– Та, за которую больше заплатили, – парировала я.
Он усмехнулся. Медленно обошел стол, приближаясь к конверту. Его пальцы, длинные, ухоженные, коснулись края бумаги. Он не взял его сразу. Он провел подушечкой пальца по линии склейки, словно лаская врага перед убийством.
– Знаешь, как делают такие тесты по микрочастицам? – спросил он будничным тоном, не поднимая глаз. – Это чудо науки. Достаточно одной клетки эпителия. Одной чешуйки кожи, застрявшей в нитках пуговицы. И машина выдаст код. Уникальный код. Как штрих-код товара в супермаркете.
Он поднял глаза на меня. – Если товар мой – я его заберу. Без чека. Без гарантии. Просто потому, что это моё.
У меня подкосились ноги. Я незаметно ухватилась рукой за спинку кожаного кресла, чтобы не упасть. Кровь стучала в висках набатом:
– Открывай, – процедила я сквозь зубы. – Хватит театральных пауз. У меня график.
– График… – он хмыкнул. – Куда ты спешишь, Алиса? К "Волкову"? Или в детский сад, забирать "Романова"? Кстати, почему Романов? Решила дать ему фамилию деда? Благородно. Но глупо. Романов – это династия царей. А Арский – это династия хищников. Ему больше подошло бы второе.
Он взял конверт. Резкое движение – и плотная бумага с треском разорвалась. Звук этот резанул по натянутым нервам так, что я едва сдержала вздох.
Глеб достал сложенный вдвое лист. Развернул его. Время остановилось. Я смотрела на его лицо, пытаясь уловить малейшее изменение мимики. Секунда. Две. Три. Он читал. Его лицо оставалось каменным. Ни один мускул не дрогнул. Только глаза… Они бегали по строчкам, сканируя цифры, графики, маркеры аллелей.
А потом он замер. Его взгляд остановился внизу страницы. Там, где жирным шрифтом был напечатан итоговый вердикт. Вероятность отцовства.
Тишина стала звенящей. Невыносимой. Я слышала, как гудит кулер в моем ноутбуке на другом конце стола. Я слышала, как где-то далеко, на Садовом кольце, воет сирена скорой помощи. Но здесь, в этом кабинете, умер звук.
Глеб медленно опустил лист на стол. Он не смотрел на меня. Он смотрел в окно, на серую пелену дождя, заливающую Москву. Его плечи, всегда расправленные, напряглись так, что ткань рубашки натянулась на спине, грозя лопнуть. Кулаки, упертые в столешницу, побелели. Костяшки выступали острыми буграми.
– Глеб? – позвала я. Голос предательски дрогнул. – Ну что? Мне готовить камеру, чтобы снять, как ты ползаешь на коленях?
Он молчал. Это молчание пугало больше, чем крик. В нем была бездна. Потом он сделал глубокий вдох. Шумный, тяжелый, как зверь, готовящийся к прыжку. И медленно повернул голову ко мне.
Я отшатнулась. Это был не Глеб. Не тот циничный бизнесмен, с которым я торговалась пять минут назад. На меня смотрел монстр. Его глаза были абсолютно черными. Зрачки расширились настолько, что радужки не было видно. Лицо посерело. Губы превратились в тонкую, жесткую линию. В этом взгляде было столько боли и столько ярости, что меня обдало жаром.
– Пять лет, – произнес он. Шепотом. Но этот шепот пробрал до костей. – Пять. Чертовых. Лет.
Он схватил лист со стола и швырнул его в меня. Бумага, порхая, как подбитая птица, ударилась о мою грудь и упала к ногам. Я опустила глаза. Цифры плясали перед глазами, но самую главную я увидела сразу.
Вероятность отцовства: 99,9998%.
Мир рухнул. Второй раз за пять лет. Моя ложь, моя крепость, моя защита – все рассыпалось в прах. Пуговица. Проклятая пластмассовая пуговица с рубашки
Я подняла голову. Глеб шел на меня. Он не шел – он надвигался, как лавина. Сметая на своем пути тяжелые кожаные кресла, отшвыривая их в стороны, как картонные коробки. Грохот мебели. Скрежет ножек по паркету.
Я попятилась. Спина уперлась в холодное стекло панорамного окна. Отступать некуда. За спиной – бездна в тридцать этажей. Впереди – бездна ярости мужчины, у которого украли жизнь.
Он врезался в меня, вжимая в стекло своим телом. Его руки – горячие, жесткие – ударили по стеклу по обе стороны от моей головы, отрезая пути к отступлению. Клетка захлопнулась.
– Ты… – выдохнул он мне в лицо. Я чувствовала запах кофе и безумия. – Ты украла у меня сына.
– Я спасла его! – закричала я, глядя ему в глаза. Страх исчез. Остался только адреналин матери, защищающей детеныша. – Ты выгнал меня! Ты сказал "аборт – твоя проблема"! Ты хотел убить его, Глеб!
– Я не знал! – рявкнул он так, что стекло за моей спиной завибрировало. – Я думал, это ребенок Волкова! Ты заставила меня поверить, что ты шлюха!
– Ты сам захотел в это поверить! Тебе было удобно! Тебе подсунули картинки, и ты, великий Глеб Арский, даже не попытался разобраться! Ты вышвырнул беременную жену на улицу в дождь! Я умирала, Глеб! Я истекала кровью на полу грязной заправки! Врачи говорили, что он не выживет! А ты… ты в это время делал нового наследника своей подстилке!