Алиса Громова – Измена. Сын, о котором ты не узнаешь (страница 14)

Артем замер. Обернулся. Увидев отца, он выронил ножницы. Его лицо мгновенно изменилось. Исчезла маска маньяка. Появилось выражение испуганного, несчастного ребенка. Он закрыл лицо руками и сел на пол, сжавшись в комок.

– Папа, не бей! Папа, я хороший! Я просто играл!

Глеб отшвырнул лом. Он подбежал к нам. Не к Артему. К нам. Он схватил меня за плечи, бешеным взглядом осматривая меня и Мишу. – Целы? Кровь? Чья кровь?!

– Моя… царапина… – я тяжело дышала, прижимая к себе Мишу. – Глеб… он… он хотел…

Глеб повернулся к Артему. Мальчик сидел на полу и раскачивался из стороны в сторону, тихо подвывая. – Мама умерла… Мама умерла…

Глеб подошел к нему. Я ждала, что он ударит его. Или обнимет. Но он сделал то, чего я не ожидала. Он достал из кармана шприц-тюбик (армейский?). Снял колпачок. И без колебаний воткнул иглу в плечо Артема. Через пижаму.

Артем вскрикнул. И тут же обмяк, оседая на ковер тряпичной куклой.

Я смотрела на это в оцепенении. Он усыпил собственного сына? Шприцем? Как бешеную собаку?

Глеб поднял обмякшее тело Артема на руки. Повернулся ко мне. Его лицо было серым. Старым. В глазах стояли слезы.

– Уходи, – сказал он тихо. – Уводи Мишу. В свою комнату. Запрись.

– Глеб… что это? Кто он?

– Это моя плата, – ответил он, глядя на бесчувственного ребенка на своих руках. – За грехи. Мои и… Инги.

Инги. Имя прозвучало как проклятие.

– Иди! – рявкнул он. – Пока действие препарата не кончилось. Завтра… завтра я все объясню. Если смогу.

Я подхватила Мишу на руки (откуда взялись силы?) и побежала к выходу. Через выбитую дверь. Через темный коридор. Прочь от этого кошмара.

Но в голове билась одна мысль. Он сказал "Инги". Инга – его бывшая невеста. Та самая, с которой он был после меня. Что она сделала с этим ребенком? Или… что они сделали с ним оба?

Коридор, казалось, пульсировал в такт моему бешеному сердцебиению. Стены сжимались, потолок давил, тени от редких аварийных ламп тянули ко мне свои длинные, искривленные пальцы.

Я бежала, не чувствуя ног. Миша, прижавшийся к моей груди, казался невесомым. Адреналин превратил меня в стальной трос, натянутый до предела. Я не слышала своего дыхания, не чувствовала жжения в легких. В ушах стоял только один звук – звон металла о металл. Ножницы, падающие на пол.

Щелк. Звук лезвий у детского ушка. Этот звук теперь будет преследовать меня в кошмарах до конца дней.

Я влетела в нашу спальню. Ударом ноги захлопнула дверь. Замок? Где чертов замок? Я повернула вертушку. Щелчок показался мне смехотворно тихим, ненадежным. Что такое этот язычок металла против того безумия, которое живет в правом крыле?

Я опустила Мишу на кровать. Он молчал. Это пугало больше всего. Он не плакал, не кричал, не звал маму. Он сидел, поджав ноги, и смотрел в одну точку на стене. Его зрачки были расширены, губы побелели. Шок.

– Миша… – я упала перед ним на колени, хватая его маленькие ладошки в свои. Они были ледяными. – Маленький, посмотри на меня. Ты здесь. Ты со мной. Никто тебя не тронет.

Он медленно перевел взгляд на меня. – Тот мальчик… – прошептал он едва слышно. – У него были пустые глаза. Как у рыбы в магазине.

Меня передернуло. Рыбьи глаза. Глаза куклы. Артем. Я вспомнила, как Глеб вонзил иглу в плечо собственного сына. Без колебаний. С отработанной точностью палача.

– Забудь, – я начала стягивать с Миши пижаму. Она пахла пылью вентиляции и чем-то сладким, тошнотворным. Запахом той "операционной". – Мы сейчас смоем все это. Мы забудем это как страшный сон.

Я потащила его в ванную. Включила воду на полную мощь. Шум струи немного заглушил тишину дома, которая теперь казалась мне зловещей, затаившейся перед прыжком. Я раздела сына, посадила его в теплую воду. Начала намыливать губку. Мои руки тряслись так, что пена летела во все стороны.

Взгляд упал на зеркало. Я увидела себя. Растрепанные волосы, выбившиеся из пучка. Грязь на щеке. Разорванный рукав платья. И кровь. Темная, уже подсыхающая струйка на плече. Царапина была неглубокой, но длинной. След от ножниц. Метка зверя.

Я смыла кровь мокрой тряпкой, морщась от боли. Боль отрезвляла. Боль говорила: ты жива. Ты спасла его. Но надолго ли?

– Мам, – Миша сидел в воде, не шевелясь. – Мы уедем отсюда?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый, как могильная плита. Я замерла с полотенцем в руках. Уехать? Забор четыре метра. Охрана. Глеб. И теперь я знала, почему здесь такая охрана. Не чтобы не впустить врагов. А чтобы не выпустить то, что внутри.

– Скоро, малыш, – солгала я, заворачивая его в пушистое махровое полотенце. – Скоро. А пока… пока мы будем играть в шпионов. Мы в тылу врага, понял? Нам нельзя показывать страх.

Миша кивнул. Серьезно. По-взрослому. В пять лет ему пришлось повзрослеть за один вечер. Спасибо тебе, Глеб Арский.

Я уложила его в кровать. Дала ему Aston Martin – единственное, что связывало его с этим местом хоть каким-то позитивом. Он заснул мгновенно. Психика отключила сознание, спасаясь от перегрузки.

Я осталась одна. В полумраке, сидя в кресле напротив двери. Я не могла спать. Я караулила. В руке я сжимала тяжелую бронзовую статуэтку с тумбочки – какого-то абстрактного коня. Если дверь откроется… Если войдет Артем… Или Глеб… Я ударю. Я больше не буду колебаться.

Часы показывали три ночи. Тишина в доме была абсолютной. И вдруг… Пик. Электронный писк замка. Того самого, на который я заперла дверь.

Я вскочила, перехватывая статуэтку поудобнее. Ручка медленно повернулась вниз. Дверь открылась.

На пороге стоял Глеб. Он выглядел так, словно прошел через мясорубку. Джемпер исчез. Он был в одной футболке, пропитанной потом и грязью. На руках – ссадины. Волосы мокрые, прилипшие к черепу. Но страшнее всего было его лицо. Осунувшееся. Серое. Глаза ввалились, под ними залегли черные тени. В одной руке он держал бутылку виски. Початую.

Он вошел, не спрашивая разрешения. Закрыл за собой дверь. Заблокировал замок. Посмотрел на меня. На статуэтку в моей руке. Усмехнулся.

– Бронза? – хрипло спросил он. – Хороший выбор. Тяжелая. Череп проломить можно.

– Сделай еще шаг, и я проверю теорию на практике, – прошипела я.

Он не сделал шаг. Он прислонился спиной к двери и сполз по ней вниз, пока не сел на пол. Вытянул длинные ноги. Сделал глоток из горла. Он выглядел сломленным. Побежденным. Это сбило меня с толку. Я ждала монстра. А увидела развалину.

– Он спит? – кивнул Глеб в сторону кровати Миши.

– Спит. После того, как твой выродок чуть не отрезал ему ухо.

Глеб закрыл глаза. Запрокинул голову, ударившись затылком о филенку двери. – Не называй его так.

– А как мне его называть? Маньяк? Чикатило-младший? Глеб, ему пять лет! И он пытался нас убить! С улыбкой!

– Он болен, – тихо сказал Глеб. – Это не его вина. Это… генетика. И химия.

– Чья генетика? Инги?

При звуке этого имени Глеб вздрогнул, как от удара током. Он открыл глаза. В них плескалась такая мука, что мне на секунду стало его жаль. Но я тут же задавила эту жалость.

– Инги, – повторил он. – Ты ведь знаешь, что она умерла?

– Слышала. В новостях писали "сердечный приступ". В двадцать восемь лет.

– Ложь, – он сделал еще глоток. – Передоз. Коктейль из антидепрессантов, нейролептиков и алкоголя. Она глотала таблетки как конфеты. Даже когда была беременна.

Я зажала рот рукой. – Ты позволил ей?

– Я не знал! – он ударил кулаком по полу. – Я не знал, Алиса! Я был занят! Я строил этот чертов холдинг, я пытался забыть тебя, я работал по двадцать часов в сутки! А она… она сходила с ума тихо. В четырех стенах. Она скрывала это. А когда Артем родился…

Он замолчал. Тяжело дыша. – Что? Что было, когда он родился?

– Синдром абстиненции у новорожденного. Ломка. Он орал три месяца не переставая. Врачи его вытащили. Но мозг… Мозг пострадал. Органическое поражение лобных долей. Отсутствие эмпатии. Агрессия. Он не понимает, что такое боль – чужая или своя. Для него это просто… информация.

– И ты держишь его здесь? – прошептала я в ужасе. – В клетке?

– А куда мне его деть? – он посмотрел на меня с вызовом. – В психушку? Чтобы его привязывали к кровати и кололи галоперидолом до овощного состояния? Чтобы пресса растерзала меня заголовками "Сын Арского – психопат"?

– Ты колешь его сам! Я видела!

– Это успокоительное. Спецсостав. Разработан в Швейцарии. Это гуманнее, чем смирительная рубашка.

Он поднял бутылку, посмотрел на янтарную жидкость на свет. – Я пытался лечить его. Лучшие клиники. Лучшие врачи. Все бесполезно. "Необратимые изменения". Он становится старше. И умнее. Он научился обходить замки. Он научился отключать сигнализацию. Сегодня… сегодня он превзошел сам себя.

Глеб повернул голову ко мне. – Я боюсь его, Алиса. Я смотрю в его глаза и вижу пустоту. И я знаю, что однажды он убьет кого-то. Няню. Охранника. Или меня.

– Или Мишу, – добавила я ледяным тоном.

Глеб побледнел. – Я не допущу этого. Я усилю охрану. Я поставлю новые двери. Биометрию. Он не выйдет.

– Ты не можешь этого гарантировать! – я шагнула к нему, сжимая статуэтку. – Глеб, ты живешь на пороховой бочке! Ты притащил нас сюда, в эпицентр взрыва! Отпусти нас. Пожалуйста. Я никому не скажу. Я подпишу любые бумаги. Дай нам уехать.

Он посмотрел на меня. Долго. Изучающе. В его взгляде что-то изменилось. Жалость исчезла. Вернулась сталь. Он медленно поднялся с пола. Отряхнул брюки. Поставил бутылку на комод.