Алиса Громова – Измена. Сын, о котором ты не узнаешь (страница 13)
Я бросилась на него с кулаками, колотя в грудь. – Верни его! Верни мне сына, ублюдок! Это твоя вина! Твой "опасный" выродок забрал его!
Глеб перехватил мои запястья. Жестко. До боли. – Истерику прекратить! – рявкнул он мне в лицо. – Мы найдем его. Он в доме. Периметр закрыт. Отсюда даже мышь не выскочит.
Он отшвырнул меня (бережно, но с силой) на кровать. – Сиди здесь. Запрись. Я иду искать.
– Я пойду с тобой!
– Нет! Ты будешь мешать! Ты шумишь, ты паникуешь!
– Это мой сын! Я зубами перегрызу глотку любому, кто его тронет!
В этот момент в коридоре раздался звук. Смех. Тот же самый. Детский. Звонкий. Безумный. И голос. Тоненький, детский голосок пропел: –
Звук доносился со стороны правого крыла. Того самого, куда Глеб запретил мне входить.
Мы с Глебом переглянулись. В его глазах я увидела настоящий ужас. Не за себя. За Мишу. – Черт, – выдохнул он. – Он увел его туда.
Глеб рванул к двери. Я за ним. – Алиса, назад! – крикнул он, не оборачиваясь.
– Пошел к черту!
Мы бежали по коридору. Глеб светил фонарем, луч плясал по стенам, выхватывая новые рисунки. Стрелки. Красные стрелки, указывающие путь. Они вели к массивной железной двери в конце коридора. Двери, похожей на вход в банковское хранилище.
Глеб подбежал к панели кодового замка. Экран был темен. – Электроника сдохла, – прорычал он. – Он обесточил крыло. Замок заблокирован.
– Выбивай! – крикнула я.
– Это броня, дура! Сюда нужен взрывпакет!
Он начал колотить в дверь кулаком. – Артем! Открой! Немедленно! Это папа! – Открой, сукин сын!
Тишина. А потом из-за двери донесся голос Миши. Плачущий. Испуганный. – Мама! Мамочка! Мне страшно! Он хочет меня постричь!
Меня накрыло красной пеленой. Постричь? Ножницы. Острые предметы. Я вспомнила голову куклы с обожженными волосами.
– Миша! – закричала я, прижимаясь лицом к холодному металлу. – Мама здесь! Ничего не бойся! Отойди от двери!
– Глеб, сделай что-нибудь! – я повернулась к нему. – Ты же Арский! Ты же всемогущий! Ломай эту чертову стену!
Глеб отступил на шаг. Он тяжело дышал. Он сунул пистолет за пояс. – Есть другой путь, – сказал он. – Технический лаз. Через вентиляцию.
– Где?
– В кладовой. Но там узко. Я не пролезу.
Он посмотрел на меня. Я посмотрела на него. Я была меньше. Я была худой (спасибо годам голодовки). И я была в отчаянии.
– Показывай, – сказала я.
Кладовая находилась рядом. Глеб сбил замок с решетки вентиляции ударом ноги. Отверстие было узким, квадратным, покрытым слоем пыли. Из него тянуло холодом и сыростью.
– Это воздуховод системы кондиционирования, – быстро говорил Глеб, помогая мне забраться на полку стеллажа. – Он идет прямо в центральный зал правого крыла. Ползи прямо, никуда не сворачивай. Метров десять. Потом будет решетка вниз. Выбьешь её ногами. Высота потолка там три метра. Сгруппируйся при падении.
Он сунул мне в руку фонарик. – Алиса, слушай меня. Артем… он может быть агрессивным. Если у него в руках ножницы или нож… не подходи близко. Отвлеки его. Тяни время. Я сейчас принесу инструменты и вскрою дверь. Мне нужно пять минут.
– У тебя нет пяти минут, – сказала я, глядя в черный зев трубы. – У Миши их нет.
Я полезла внутрь. Узко. Тесно. Металл холодил живот через тонкую ткань платья. Платье задралось, мешало ползти. Я стиснула зубы и поползла.
Я ползла, сдирая локти и колени. Фонарик в зубах освещал путь – бесконечный жестяной тоннель. Сзади остался свет и Глеб. Впереди была тьма и мой сын.
Голоса стали слышны отчетливее. Звук шел через металл, искажаясь, становясь похожим на голоса демонов.
– …сиди смирно, а то ушко отрежу, – голос Артема. Ласковый. – Как Ван Гогу. Ты знаешь, кто такой Ван Гог? Папа мне книгу дарил. Там дядя без уха. Красиво.
– Я хочу к маме… – всхлипывал Миша.
– У тебя нет мамы. Мама умерла. У всех мамы умирают. Моя умерла. И твоя умрет. Сейчас мы поиграем в парикмахерскую, а потом в доктора. Я буду делать тебе операцию.
Я похолодела. Операцию. Я ускорила темп, хотя легкие горели огнем. Плечи застревали. Я рванулась вперед, чувствуя, как трещит ткань платья. Плевать.
Вот она. Решетка. Сквозь прутья пробивался свет. Здесь, в правом крыле, горели свечи. Много свечей.
Я подползла к решетке. Посмотрела вниз. Подо мной была огромная комната. Игровая? Нет, это было похоже на операционную для кукол. Стены разрисованы. Странные, пугающие рисунки: черные солнца, люди без голов, красные спирали. В центре, на ковре, сидел Миша. Он был привязан к детскому стульчику скакалкой. Его глаза были широко раскрыты от ужаса, по щекам текли слезы.
А вокруг него ходил Артем. Мальчик. Худенький, бледный, с темными кругами под глазами. Он был одет в пижаму, похожую на больничную робу. В руках у него были огромные портновские ножницы. Блестящие, острые.
Он подошел к Мише. Поднес лезвия к его уху. Щелкнул металлом.
– Не дергайся, братик, – прошептал он. – Будет больно, но весело.
– АРТЕМ!!! – заорала я в вентиляцию.
Звук, усиленный жестью трубы, прогремел как глас божий. Артем вздрогнул, выронив ножницы. Они упали в сантиметре от ноги Миши, воткнувшись острием в ковер. Оба мальчика задрали головы вверх.
– Мама! – закричал Миша.
Я перевернулась на спину. Уперлась ногами в решетку. Удар. Еще удар. Старые крепления (или халтура строителей?) поддались. Решетка с грохотом вывалилась вниз. Я выдохнула и прыгнула следом.
Полет длился долю секунды. Я приземлилась на ноги, как учил Глеб, но тут же упала, подвернув лодыжку. Боль пронзила ногу, но я вскочила, игнорируя её.
Артем стоял в трех метрах от меня. Он смотрел на меня не со страхом. С любопытством. Его глаза… Господи, его глаза. Они были пустыми. Абсолютно черными, как у Глеба в момент ярости, но без эмоций. Стеклянные глаза куклы.
– Ты кто? – спросил он, наклонив голову набок. – Ты ангел смерти? Ты пришла забрать меня?
– Я пришла забрать своего сына! – я бросилась к Мише, лихорадочно развязывая узлы скакалки. – Миша, ты цел? Он тебя не порезал?
– Мамочка… – Миша вцепился в меня, рыдая.
Я освободила его. Прижала к себе. Теперь мы были вдвоем против одного маленького психопата с ножницами. Я подняла глаза. Артем снова поднял ножницы с пола.
– Нечестно, – сказал он капризно. – Это моя игрушка. Папа подарил мне братика. Он мой.
– Он не твой! – прорычала я. – Отойди! Брось ножницы!
– Нет, – он улыбнулся. И эта улыбка была страшнее всего, что я видела в жизни. – Ты плохая тетя. Ты кричишь. Папа не любит, когда кричат. Папа наказывает.
Он шагнул к нам. Я задвинула Мишу себе за спину. Огляделась в поисках оружия. Ничего. Только мягкие игрушки (разорванные) и кубики. Рядом стоял тяжелый торшер. Я схватила его за ножку, выставив вперед как копье.
– Не подходи! – предупредила я. – Я ударю!
Артем рассмеялся. – Ты не ударишь. Взрослые не бьют детей. Это правило.
Он знал. Он знал, что он неприкасаемый. Он сделал выпад. Ножницы чиркнули по воздуху перед моим лицом. Этот ребенок… он умел драться? Его движения были быстрыми, резкими. Не хаотичными.
– Артем, стой! – я пыталась говорить спокойно, но голос срывался. – Где твой папа? Где Глеб?
– Папа занят. Папа строит империю, – он процитировал чью-то фразу с интонацией взрослого. – А мы играем. Давай я вырежу тебе глазки? У куклы красивые глазки, но они не смотрят.
Он прыгнул. Я едва успела увернуться, толкнув Мишу в сторону. Лезвие ножниц рассекло рукав моего платья, царапнув кожу плеча. Больно. Кровь. Реальная кровь.
Это не игра. Он убьет нас. Пятилетний монстр.
Я замахнулась торшером. Я должна ударить. Я должна вырубить его. Но рука замерла. Это ребенок. Сын Глеба. Брат Миши. Я не могла.
В этот момент дверь с грохотом слетела с петель. В облаке пыли и щепок в комнату ворвался Глеб. В руках у него был лом.
– АРТЕМ!!! – его рев был страшнее любого зверя.