Алиса Громова – Измена. Сын, о котором ты не узнаешь (страница 12)
Внезапно где-то вдалеке, в глубине дома, раздался звук. Глухой. Тяжелый. Как будто что-то упало. Или… кто-то ударил в стену. Раз. Два. Три.
Я замерла с вилкой у рта. – Что это?
Глеб даже не вздрогнул. Он спокойно резал свое мясо. – Ветер, – сказал он, не поднимая глаз. – Вентиляция шумит. Старый дом.
– Этому дому три года, Глеб. Какая вентиляция? Это был стук.
– Ешь, Алиса.
Он поднял на меня взгляд. И в этом взгляде было столько холодной угрозы, что я поняла: вопросы кончились. Начались приказы.
Звук больше не повторялся. Но я знала, что это был не ветер. Кто-то стучал. Изнутри.
Я проглотила кусок мяса, чувствуя, как он камнем падает в желудок. Добро пожаловать в ад, Алиса. Здесь кормят стейками, одевают в шелка, а за стеной кто-то бьется в закрытую дверь.
– Завтра утром, – сказал Глеб, меняя тему так резко, словно переключил канал. – К тебе приедут стилисты. Подготовить к пресс-конференции.
– Какой пресс-конференции? – я чуть не подавилась водой.
– О моем выдвижении. И о нашей помолвке.
Я выронила вилку. Она с грохотом упала на тарелку. – Помолвке? Ты с ума сошел? Мы даже не… мы ненавидим друг друга!
– Публике плевать на наши чувства. Им нужна история. "Миллиардер вернул свою первую любовь и узнал о сыне". Это бомба, Алиса. Рейтинги взлетят до небес. Мы объявим, что расстались из-за трагической ошибки, но любовь победила годы разлуки. Кольцо я уже заказал.
– Я не надену твое кольцо. Я уже носила одно. Оно сожгло мне палец.
– Наденешь, – он улыбнулся. Той самой улыбкой акулы. – Потому что если не наденешь… Миша узнает, что его мама не хочет жить с папой. А дети так чувствительны к разладу в семье.
Шантаж. Снова шантаж. Он использовал сына как рычаг давления. Я смотрела на него и чувствовала, как ненависть, горячая и чистая, заполняет каждую клетку моего тела.
– Я ненавижу тебя, – прошептала я.
– Я знаю, – кивнул он, поднимая бокал с вином. – Это хорошее начало. От ненависти до любви – один шаг. Или одна ночь.
– Не мечтай.
– Я не мечтаю, Алиса. Я планирую.
Он сделал глоток. В этот момент свет в столовой мигнул. Раз. Другой. И погас.
Мы погрузились в полную темноту. Только слабые огоньки свечей выхватывали из мрака лицо Глеба. Он перестал улыбаться. Он резко поставил бокал. – Барс, – сказал он в пустоту, но я поняла, что он говорит в микрофон где-то на одежде. – Что со светом?
Тишина. Ответа не было.
– Барс! – голос Глеба стал жестче.
В темноте коридора послышались шаги. Быстрые. Легкие. Это был не охранник. Охранники ходят тяжело, в берцах. Это были босые ноги. Шлеп-шлеп-шлеп. По мрамору.
Глеб вскочил, опрокидывая стул. – Сиди здесь! – рявкнул он мне. – Не двигайся!
Он выхватил из-под пиджака пистолет. Пистолет?! Он пришел на ужин с оружием?
Глеб метнулся к двери. В свете свечи я увидела, как в дверном проеме мелькнула маленькая тень. Не выше метра ростом.
– Артем? – выдохнул Глеб, опуская ствол.
Тень хихикнула. Жуткий, высокий, детский смешок, от которого кровь застыла в жилах. И что-то полетело в комнату. Маленький предмет, кувыркаясь в воздухе, упал прямо на белоснежную скатерть, рядом с моей тарелкой.
Я посмотрела. Это была голова. Голова куклы. Барби. С выколотыми глазами и обожженными волосами. Во рту куклы торчала записка.
Глеб рванул к столу, пытаясь перехватить мой взгляд, но я успела прочитать. На клочке бумаги, детским, пляшущим почерком, красным фломастером было написано:
В темноте обострились все чувства. Запах горелого мяса (свеча упала на скатерть?). Скрежет стула о паркет. Тяжелое дыхание Глеба где-то слева. И тихий, шуршащий звук шагов, удаляющихся вглубь коридора.
Я сидела, вцепившись в подлокотники стула так, что ногти впились в обивку. Мое сердце билось где-то в горле, перекрывая доступ кислороду. Голова куклы лежала передо мной. Я не видела её в темноте, но я чувствовала её присутствие. Она излучала холод.
– Глеб… – мой шепот был похож на хрип. – Что это было?
– Тихо! – его голос прозвучал прямо над ухом.
Он двигался бесшумно, как кошка. Я почувствовала тепло его тела рядом с собой. Он закрыл меня собой от дверного проема. В его руке был пистолет. Я слышала металлический щелчок предохранителя.
– Барс! – снова рявкнул он в микрофон. – Какого хрена происходит?!
Тишина. Радиоэфир молчал. Это было невозможно. Охрана Арского – это элита. Бывший спецназ. Они не могли просто исчезнуть. Если только…
– Они отключены, – сказал Глеб, и в его голосе я услышала не страх, а ледяную ярость. – Глушилка. Кто-то врубил подавитель сигнала внутри периметра.
– Артем? – спросила я. – Это он?
Глеб не ответил. Он схватил меня за руку. Рывком поднял со стула. – Идем. Быстро.
– Куда?
– К Мише.
Миша! Меня прошибло током. Мой сын спал наверху. Один. В темноте. А по дому бродило нечто, способное отрезать голову кукле и написать кровью (или фломастером?) угрозу смерти. И это "нечто" знало, где мы.
Я рванула к двери, забыв о каблуках, забыв о платье, сковывающем движения. Материнский инстинкт ударил в голову чистым адреналином. Но Глеб удержал меня.
– Не беги! – прошипел он. – Не вылетай на свет. Если здесь кто-то есть…
– Ты сказал, это Артем! Ребенок!
– Артем не ходит один, – мрачно бросил Глеб. – С ним всегда няня. Или санитар. Если он здесь один – значит, с ними что-то случилось.
Санитар? Слово резануло слух. У пятилетнего ребенка есть санитар? Господи, куда я попала? В психушку? В фильм ужасов?
Мы вышли в коридор. Темнота была абсолютной. Светильники в полу погасли. Аварийное освещение не включилось. Глеб достал из кармана телефон, включил фонарик. Луч света разрезал мрак, выхватив из темноты фрагменты интерьера: угол картины, бронзовую статуэтку, длинную ковровую дорожку, уходящую в черноту.
– Держись за мою спину, – скомандовал он. – Смотри под ноги.
Мы двинулись к лестнице. Каждый шаг отдавался гулким эхом в моем сознании.
Вдруг Глеб замер. Луч фонаря скользнул по стене и остановился на уровне метра от пола. Там, на полированной панели из ореха, был рисунок. Красный. Смайлик. Кривой, злобный смайлик с оскаленным ртом, нарисованный чем-то густым и темным.
Глеб подошел ближе. Провел пальцем по линии. Поднес палец к носу. – Помада, – выдохнул он. – Твоя помада, Алиса.
Я похолодела. Моя косметичка осталась в ванной наверху. В моей комнате. Рядом с комнатой Миши. Значит, он был там. Он заходил в мою спальню. Он был рядом с моим сыном.
– Миша!!! – закричала я, плюнув на конспирацию.
Я оттолкнула Глеба и бросилась к лестнице. Страх за сына отключил все тормоза. Я не думала об оружии, о маньяках, о темноте. Я летела вверх по ступеням, спотыкаясь, падая, раздирая колени о мрамор, но тут же вскакивая.
– Алиса, стой! – кричал Глеб сзади.
Я не слушала. Второй этаж. Коридор. Дверь в детскую была приоткрыта. Из щели лился слабый, голубоватый свет. Ночник-луна работал! Значит, электричество было только внизу? Или это аккумуляторы?
Я ворвалась в комнату. – Миша!
Кровать была пуста. Одеяло откинуто. Подушка смята. На простыне лежал
Я застыла. Воздух застрял в горле колючим комом. Нет. Нет, нет, нет.
– Миша! – я метнулась к ванной. Пусто. В гардеробную. Пусто. Под кровать. Пусто.
– Где он?! – я обернулась к Глебу, который влетел в комнату следом за мной, держа пистолет наготове. – Где мой сын?! Ты обещал безопасность! Ты обещал!!!