Алиса Громова – Измена. Сын, о котором ты не узнаешь (страница 11)
Меня затошнило. Физически. Желчь подступила к горлу. Я швырнула блузку на пол. – Будь ты проклят, Арский, – прошипела я.
Я не надену это. Я не надену то, что он выбрал. Я не буду играть в его куклы. Я метнулась к своему чемодану, который сиротливо стоял у входа. Охранники занесли его, но не распаковали. Рванула молнию. Мои вещи. Мои, купленные на мои деньги, пахнущие моим домом и моим парфюмом, а не этой стерильной мертвечиной.
Я вытащила черное платье-футляр. Строгое. Глухое. Никаких декольте, никаких разрезов. Длина – ниже колена. Ткань плотная, как броня. Это платье я надевала на похороны отца. Идеальный выбор для ужина с человеком, который убил мою душу.
Я сбросила белый костюм, в котором была на тендере. Он казался мне грязным после взглядов Глеба. В ванной комнате – огромной, отделанной белым мрамором, с джакузи размером с бассейн – я умылась ледяной водой. Смыла макияж. Весь. Никакого тона. Никакой туши. Никакой помады. Я смотрела в зеркало на свое бледное лицо с темными кругами под глазами. На заострившиеся скулы. На плотно сжатые губы, потерявшие цвет. В глазах – лед.
Ты хотел видеть Алису? Настоящую? Получай. Без маски "успешной леди". Без маски "соблазнительной женщины". Только голая правда. Усталая, злая, ненавидящая мать, у которой украли свободу.
Я собрала волосы в тугой пучок на затылке, стянув их так, что кожа на висках натянулась до боли. Эта боль помогала мне сосредоточиться. Вышла из ванной. Надела черное платье. Оно село как влитое, сковывая движения, заставляя держать спину неестественно прямо. Как натянутая струна.
Взгляд упал на часы на стене. Двадцать минут истекли. Он не любит ждать.
Я подошла к двери. Положила ладонь на ручку. Металл холодил кожу. За этой дверью – неизвестность. Там – Глеб. Там – Артем, мальчик-призрак, которого я видела в окне. Там – ответы на вопросы, которые я боялась задать.
Я сделала глубокий вдох, задерживая воздух в легких, словно перед погружением в ядовитую среду. Толкнула дверь. И шагнула в коридор.
Коридор второго этажа был похож на галерею современного искусства, из которой выгнали всех посетителей. Стены обшиты панелями из темного ореха. На полу – ковер с таким густым ворсом, что мои шаги тонули в нем беззвучно. Свет исходил от встроенных в пол светильников, отбрасывая длинные, пугающие тени на потолок.
Я шла вперед, чувствуя себя героиней готического романа, которая спускается в подземелье к Синей Бороде. Тишина была абсолютной. Ни звука телевизора, ни шума воды, ни голосов. Где прислуга? Где охрана? Дом казался вымершим.
Я дошла до лестницы. Сверху холл первого этажа выглядел как шахматная доска. Черный и белый мрамор. Я начала спускаться, держась за холодные перила. Каждая ступенька давалась с усилием. Ноги были ватными, но я заставляла их двигаться.
Внизу, в центре холла, стоял тот самый дворецкий. Он ждал меня. Стоял неподвижно, как статуя, глядя перед собой. Когда я спустилась, он слегка поклонился.
– Прошу вас, мадам. Ужин подан в малой столовой.
Мадам. Меня передернуло. – Я Алиса Андреевна, – поправила я его холодно.
– Прошу, Алиса Андреевна, – он не моргнул глазом. Профессионал. Или робот.
Он повел меня через анфиладу комнат. Мы прошли мимо огромной гостиной с камином, в котором не было огня. Мимо библиотеки, где корешки книг, казалось, никогда не видели человеческих рук. Все здесь было безупречным. Дорогим. И мертвым.
На стенах висели картины. Абстракции. Геометрические формы, рваные линии, мрачные цвета. Красный, черный, серый. Никаких пейзажей. Никаких портретов. Вкус Глеба изменился. Раньше он любил импрессионистов. Раньше в нашем доме висели "Кувшинки" Моне (репродукция, конечно, но качественная). Теперь его окружал хаос, заключенный в рамы.
Дворецкий остановился перед высокими двустворчатыми дверями. Распахнул их передо мной. В нос ударил запах. Жареное мясо. Розмарин. Чеснок. Дорогое вино. Мой желудок скрутило спазмом. Я не ела со вчерашнего вечера, но сейчас мысль о еде вызывала только тошноту.
Я вошла.
Малая столовая оказалась не такой уж малой. Стол из массива дуба, человек на шесть. Стены обиты тканью цвета бургунди. Тяжелые портьеры закрывали окна, отрезая ночь. Освещение было приглушенным. Свечи. Длинные белые свечи в серебряных канделябрах. Живой огонь плясал на сквозняке, отбрасывая блики на хрусталь бокалов.
Глеб сидел во главе стола. Он переоделся. Официальный костюм сменился на темно-синий кашемировый джемпер и черные джинсы. Это делало его… домашним? Нет. Это делало его еще более опасным. В костюме он был бизнесменом, скованным правилами этикета. В этой одежде он был хищником в своей норе. Расслабленным, сильным, готовым к броску.
Услышав мои шаги, он поднял голову. В его руке был бокал с виски. Янтарная жидкость плескалась на дне, омывая кубики льда.
Глеб посмотрел на меня. Его взгляд скользнул по моему черному платью, по наглухо застегнутому вороту, по лицу без макияжа, по стянутым волосам. Я ждала разочарования. Ждала, что он скажет: "Что за вид? Ты похожа на монашку".
Но он промолчал. Его глаза потемнели. Он медленно поставил бокал на стол. В этом взгляде не было разочарования. В нем был голод. Такой откровенный, густой и липкий, что мне захотелось прикрыться руками. Он смотрел на меня так, словно хотел сорвать эту черную броню зубами.
– Черный, – произнес он наконец. Его голос был низким, вибрирующим. – Цвет траура?
– Цвет реальности, – ответила я, останавливаясь у противоположного конца стола. – Я хороню свою свободу, Глеб. Имею право на дресс-код.
Он усмехнулся. Уголок его рта дернулся вверх. – Ты драматизируешь, Лиса. Свобода – это иллюзия. Ты никогда не была свободна. Ты была рабом обстоятельств, денег, страха за сына. Здесь ты получишь настоящую свободу. Свободу от проблем.
– Свободу канарейки в клетке? – я взялась за спинку стула. Дворецкий тут же материализовался рядом, чтобы отодвинуть его, но я отмахнулась. – Я сама.
Я села. Жесткий стул. Прямая спина. Руки на коленях. На столе передо мной стояла тарелка из тончайшего фарфора с золотой каймой. Приборы сияли серебром. В центре стола дымилось блюдо. Стейки. Рибай, судя по запаху. С кровью. Символично.
– Вина? – спросил Глеб, беря бутылку
– Воды, – отрезала я.
Он не стал спорить. Налил мне воды из хрустального графина. Себе плеснул вина. – Ешь, – кивнул он на тарелку, где уже лежал кусок мяса. – Ты похудела. Тебя ветром качает. Моему сыну нужна здоровая мать.
– Твоему сыну нужна счастливая мать, а не запуганное животное.
Я взяла вилку. Металл звякнул о фарфор. – Глеб, – я подняла на него глаза. – Где он?
Глеб замер с бокалом у губ. – Кто?
– Ты знаешь кто. Мальчик. Твой второй сын. Артем.
Тишина в комнате сгустилась. Свечи, казалось, стали гореть тусклее. Глеб медленно опустил бокал. Его лицо, только что расслабленное, снова превратилось в каменную маску.
– Я сказал тебе в офисе, – произнес он ледяным тоном. – Артем – не твоя проблема.
– Он живет в этом доме, – я подалась вперед. – Я видела его в окне. В правом крыле. Он смотрел на нас. Глеб, ты привез меня и Мишу сюда, но здесь есть другой ребенок! Ты хочешь столкнуть их лбами? Ты хочешь травмировать обоих?
– Артем не выходит из своего крыла, – отрезал Глеб. – У него… свои правила. Свой режим. Он не пересечется с Мишей.
– Не выходит? – меня кольнуло нехорошее предчувствие. – Почему? Он болен? Он под замком? Что ты с ним сделал?
Глеб сжал ножку бокала так, что я испугалась, что она хрустнет. – Я ничего с ним не сделал. Закрыли тему, Алиса. Это мое последнее предупреждение. Не лезь в это. Занимайся Мишей. Занимайся собой. В правое крыло вход воспрещен. Дверь туда закрыта на электронный замок. Код знаю только я и охрана.
– Ты держишь ребенка в карцере? – прошептала я в ужасе. – Господи, ты чудовище…
– Я делаю то, что должен! – рявкнул он, ударив ладонью по столу. Приборы подпрыгнули. Вино в его бокале выплеснулось на скатерть кровавым пятном.
Я вздрогнула, вжимаясь в спинку стула. Глеб тяжело дышал. Его глаза метали молнии. – Ты ничего не знаешь, – прошипел он. – Ничего. Ты судишь о вещах, в которых не смыслишь. Артем… он сложный. Опасный.
– Опасный? – переспросила я. – Пятилетний ребенок?
Глеб посмотрел на меня. В его взгляде промелькнуло что-то странное. Усталость? Отчаяние? – Ему пять. Да. Но он… другой. Не такой, как Миша. Миша – свет. А Артем…
Он не договорил. Замолчал, отвернувшись к камину (пустому, черному зеву). – Просто держись оттуда подальше, – сказал он глухо. – Ради безопасности Миши. И своей собственной.
Я смотрела на него и понимала: он боится. Великий и ужасный Глеб Арский боится пятилетнего мальчика, запертого в правом крыле. Что там происходит? Кто мать этого ребенка? Почему он "опасен"? Тайна висела в воздухе, плотная, как дым.
– Хорошо, – тихо сказала я. – Я не полезу туда. Но если этот твой "опасный" ребенок приблизится к Мише… я за себя не ручаюсь.
– Не приблизится, – Глеб залпом допил виски. – Ешь. Мясо стынет.
Я посмотрела на стейк. Он истекал красноватым соком. Я отрезала кусочек. Положила в рот. Вкуса не было. Будто я жевала картон. Но я глотала. Я должна есть. Мне нужны силы. Потому что в этом доме, кроме видимого врага – Глеба, был еще и невидимый. Призрак в правом крыле.