Алиса Громова – Измена. Сын, о котором ты не узнаешь (страница 15)
– Нет.
– Что "нет"?
– Вы никуда не поедете.
Он подошел ко мне вплотную. Забрал статуэтку из моей ослабевшей руки. Поставил её на место. – Ты не понимаешь, Алиса. Артем – это моя тьма. Мой крест. Но Миша… – его голос дрогнул. – Миша – это мой свет. Мой шанс. Когда я увидел его сегодня… нормального, живого, чувствующего… Я понял, что не все потеряно. Что я не проклят окончательно.
Он схватил меня за плечи. Его пальцы были горячими. – Он нужен мне. Чтобы не сойти с ума в этом доме. И ты нужна мне.
– Я? Зачем? Чтобы менять памперсы твоему безумному сыну?
– Нет. Чтобы держать меня на плаву. Ты сильная, Лиса. Ты выжила там, где другие сломались бы. Ты – единственная, кто знает меня настоящего. И единственная, кого я…
Он осекся. Не договорил слово "любил". Или "люблю".
– Ты останешься, – сказал он твердо, ставя точку. – Завтра пресс-конференция. Ты будешь стоять рядом со мной. Ты будешь улыбаться. Ты покажешь всем кольцо.
Он полез в карман. Достал бархатную коробочку. Открыл её.
Там, на черном бархате, сиял бриллиант. Желтый. "Канарейка". Огромный, карата в четыре. Символ. Золотая клетка.
– Дай руку.
– Нет.
– Дай руку, Алиса. Или я надену его силой. А потом разбужу Мишу и расскажу ему, что мама хочет лишить его папы и "Aston Martin".
Я посмотрела на него с ненавистью. – Ты дьявол.
– Я просто мужчина, который защищает свое, – он перехватил мою левую руку.
Его прикосновение обжигало. Он медленно надел кольцо на мой безымянный палец. Оно село идеально. Тяжелое. Холодное. Как кандалы.
– Завтра в десять утра приедут визажисты, – сказал он буднично, не отпуская мою руку. – Платье тебе уже подобрали. Белое. Символ чистоты и… нового начала.
Он поднес мою руку к своим губам. Поцеловал костяшки пальцев. В этом жесте не было нежности. Это была печать владельца.
– Спи, – сказал он. – Я поставлю охрану у твоей двери. Личную. Барса. Артем не выйдет. Я вколол ему тройную дозу. Он проспит сутки.
– А потом?
– А потом мы что-нибудь придумаем. Мы теперь семья, Алиса. Мы справимся. Вместе.
Он развернулся и вышел. Дверь закрылась. Замок щелкнул.
Я осталась стоять посреди комнаты. С тяжелым желтым камнем на пальце. С раной на плече. С сыном, который спит в соседней комнате и видит во сне ножницы. И с осознанием того, что выхода нет.
Я подошла к окну. Дождь кончился. Луна – настоящая, холодная, щербатая – вышла из-за туч. Она освещала темный массив леса за забором. И правое крыло. Окна там были темными. Но мне показалось, что я снова вижу силуэт за стеклом. Маленький. Неподвижный. Он не спал. Тройная доза? Монстры не спят, Глеб. Они ждут.
Я посмотрела на кольцо. Камень сверкнул в лунном свете, как глаз хищника. Завтра я продам свою душу перед камерами. Но я сделаю это дорого. Если я должна жить в аду, я стану его королевой. И я уничтожу любого демона, который посмеет подойти к моему сыну. Даже если этого демона зовут Глеб Арский.
Я легла на кровать поверх покрывала, не раздеваясь. Сжимая в руке бронзового коня. Ночь только начиналась.
Глава 4. Белый траур
Первым, что я увидела, открыв глаза, был желтый блик на потолке. Он дрожал, преломляясь в хрустале люстры, злой и яркий, как глаз хищника, наблюдающего из засады.
Я моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд. Рука затекла. Что-то тяжелое, холодное, инородное давило на палец, оттягивая кисть вниз. Я подняла руку к лицу. Камень. Огромный желтый бриллиант в оправе из белого золота. "Канарейка". Четыре карата чистого углерода, спрессованного веками и купленного Глебом Арским за цену, на которую можно построить небольшую больницу.
Это был не сон. Кошмар не закончился с рассветом. Он просто сменил декорации. Сменил ночную тьму и блеск ножниц в руках безумного ребенка на утреннюю серость и блеск бриллиантов.
Я лежала на кровати поверх покрывала, в том же черном платье, пропитанном потом и пылью вентиляционной шахты. В правой руке я все еще сжимала бронзового коня. Мои пальцы свело судорогой, они одеревенели, приняв форму оружия.
Я с трудом разжала кулак. Статуэтка глухо ударилась о ковер. Звук показался мне оглушительным.
Я резко села. Голова закружилась, к горлу подкатила тошнота. Последствия шока. Организм требовал глюкозы, воды и покоя, но вместо этого получил дозу кортизола.
Миша. Я метнулась взглядом к соседней кровати. Он спал. Свернувшись калачиком, подтянув колени к груди. Поза эмбриона – защита от внешнего мира. Рядом с ним, на подушке, лежал серебристый
Я выдохнула, чувствуя, как немного отпускает стальной обруч, сжимавший грудную клетку всю ночь. Правое плечо пекло огнем. Я скосила глаза. Ткань платья была порвана, на коже запеклась кровь. Царапина была длинной, воспаленной. "Память" от Артема.
Часы на стене показывали 09:15. В десять приедут визажисты. В десять начнется спектакль под названием "Счастливая невеста".
Мне нужно в душ. Мне нужно смыть с себя этот дом, этот страх, этот запах безумия. Я встала, пошатнувшись. Ноги были ватными. Подошла к двери. Проверила замок. Заперто. Я повернула вертушку, открывая дверь изнутри. Выглянула в коридор.
Пусто. Только в конце коридора, у лестницы, стоял охранник. Не тот, что вчера. Новый. Огромный, в черном костюме, с наушником в ухе. Увидев меня, он не шелохнулся. Просто проводил взглядом, как камера слежения. Барс, начальник охраны, стоял прямо у моей двери. Скрестив руки на груди. Он выглядел свежим, выбритым, словно не провел ночь, разгребая последствия ЧП в правом крыле.
– Доброе утро, Алиса Андреевна, – кивнул он. Голос ровный, безэмоциональный. – Глеб Викторович просил передать, что завтрак подан в ваш номер. Команда стилистов ожидает в холле.
– А Глеб Викторович? – спросила я хрипло. Голос сел.
– Глеб Викторович занят. Он подойдет перед выездом.
Я захлопнула дверь перед его носом. Занят. Конечно. Наверное, проверяет, надежно ли прикован его старший сын к батарее. Или вкалывает ему очередную дозу швейцарской "гуманности".
В дверь постучали. – Обслуживание номеров.
Вошла горничная с тележкой. Запахло кофе, свежей выпечкой и омлетом. Запах еды вызвал новый приступ тошноты, но я заставила себя посмотреть на поднос. Я должна есть. Я не могу упасть в обморок перед камерами. Глеб не простит слабости.
– Оставьте здесь, – я кивнула на столик у окна.
Горничная быстро расставила тарелки, стараясь не смотреть на меня. На мое грязное платье. На рану на плече. В этом доме персонал, видимо, обучен быть слепым и глухим. Идеальные свидетели для преступления – те, кто ничего не видел.
Я зашла в ванную. Сбросила черное платье на пол. Оно упало тяжелой, пыльной грудой. Я пнула его ногой в угол. Сжечь бы его. Встала под душ. Включила кипяток. Вода обжигала кожу, но мне было мало. Я терла себя жесткой мочалкой, сдирая верхний слой эпидермиса, пытаясь добраться до нервов, выжечь ощущение чужих рук, грязи, прикосновений Глеба.
Рана на плече закровоточила снова. Я смотрела, как розовая вода стекает в слив, закручиваясь в воронку. Так утекает моя жизнь. В канализацию амбиций Глеба Арского.
Когда я вышла, завернувшись в халат, Миша уже проснулся. Он сидел на кровати и ел круассан. Его глаза были серьезными. Слишком серьезными для ребенка, который только что проснулся. Он не спросил, где мы. Он помнил.
– Мам, – он проглотил кусок. – Тот мальчик… он там?
Он показал пальцем в сторону стены.
– Нет, – твердо сказала я, садясь рядом и обнимая его мокрыми руками. – Его там нет. Папа… дядя Глеб закрыл ту дверь. Навсегда.
– Он хотел сделать мне больно.
– Он болен, Миша. У него в голове… путаница. Он не хотел зла, он просто не понимает, что делает.
– Он понимает, – тихо сказал сын. – Он улыбался.
Меня пробрал озноб. Дети чувствуют фальшь. Дети видят суть. Артем улыбался. Ему нравилось. Это была не просто болезнь. Это было зло. Чистое, дистиллированное.
В дверь снова постучали. Настойчиво. Три коротких удара. Время.
– Войдите! – крикнула я.
Дверь распахнулась. В комнату вплыла процессия. Три женщины и двое мужчин. Все в черном, с огромными кейсами, кофрами и переносными зеркалами с подсветкой. Они напоминали десант спецназа, только вместо винтовок у них были плойки и кисти.
Впереди шла высокая женщина с коротким ежиком платиновых волос и красной помадой. – Бонжур! – провозгласила она, оглядывая комнату цепким взглядом. – Я – Жанна. Мы здесь, чтобы сделать из вас королеву. У нас сорок минут. Тайминг жесткий. Девочки, разворачиваем свет! Алекс, распакуй платье!
Они заполонили пространство. Шум, суета, запах лака для волос, звон инструментов. Они игнорировали Мишу, который вжался в спинку кровати. Они игнорировали мою бледность. Они видели во мне "объект". Болванку, которую нужно раскрасить.
Жанна подошла ко мне, взяла за подбородок. Повернула лицо влево, вправо. – Тон кожи серый. Обезвоживание. Синяки под глазами – ужас. Придется накладывать плотный тон. Консилер номер два. Ее взгляд упал на мое плечо, где халат распахнулся. На свежую царапину.
Она замерла. Ее профессиональная улыбка на секунду дрогнула. – Оу… – протянула она. – У нас производственная травма? Кошечка поцарапала?
Я посмотрела ей прямо в глаза. – Тигр, – ответила я ледяным тоном. – Очень большой и очень злой тигр. Замажете? Или оставим как элемент дизайна?