Алиса Горислав – Янтарь и Пламень (страница 3)

Но может ли она в самом деле доверять лисице, а не только использовать однократно? Что же, время и совместный переворот покажут ей, где союзники, а где – неистово лютующие враги, прячущие звериные оскалы за человеческими радушными масками.

Пока что спиной поворачиваться боязливо.

– Жаль, не успеваем никак к хризантемам, – долетает до Адиш досадное ворчание, исходящее от седого старика, у чьих глаз и губ залегли глубокие морщины, выдающие в нём человека, вечно недовольного и ворчливого. – Говорил же: надо выехать раньше. Но нет, задержались! Надо было ещё ткани посмотреть! Ещё девок попытать, чтобы нарисовали больше журавлей!

– Довольно уж стенать, Аато-содагар, – выдыхает второй, с густыми чёрными бровями, постоянно хмурый, жмущий губы и на редкость молчаливый, точно и не торговец, обязанный завлекать речами, а бдительный чиновник. – Не суждено вовремя добраться, так не суждено – может, оно и к лучшему скажется. Так что полно тебе роптать. По пути зато сумеем заехать в Алый Бор, там и совершим все подношения.

Адиш читала про Алый Бор, видела его на картинах, украшающих отцовскую библиотеку, но никогда там не бывала. Она многое могла созерцать только на до деликатности аккуратных миниатюрах или, наоборот, на обширных бумажных полотнах, исписанных лёгкой, как кружево, водной краской и тушью: ребёнком ей запрещалось покидать пределы дворца даже с сопровождением. Повелитель мало кому доверял, часто делался мнителен, подозревал порой (и не всегда зазря) ближайший круг в изменах; и Адиш не раз становилась молчаливой свидетельницей того, как Повелитель проверял лояльность каждого из стоящих высоко. Не все такие проверки заканчивались бескровно – и Адиш пришлось привыкнуть к чужим страданиям.

Она могла бы вообразить себе маленькую картинку, могла представить старинный храм под сенью необычных сосен, окрашенный в особый красный цвет, от какого и пошло его название, могла пересказать историю о том, почему когда-то давным-давно мудрецы выбрали такой оттенок. Но стоят ли все знания, все представления, вся теория одного настоящего паломничества, одного взгляда вживую? Если ты знаешь всё-всё про какой-нибудь цветок, но никогда не видел его в природе, то в самом ли деле знаешь этот цветок?

– А вы, Камэ-Оё, – обращается он уважительно к ките-охия поддельным именем, сам того не ведая, – посещали когда-нибудь наш чудный Алый Бор? Вы много поёте о красотах окружающего мира, о высоких снежных горах и ледяных скорых реках, о заливных лугах и долинах, но что о рукотворной красоте? Ни разу Вы не восхваляли при мне статность храмов и величие дворцов. Отчего же так?

Лисица ведёт плечом:

– Имела удовольствие любоваться Алым Бором лишь издалека, – её пальцы ласково касаются тонкой шейки сямисэна, а костяным бати она зажимает в верном положении струны, не торопясь играть и лишь дразнясь обещанием скорого искусства. – Так что пребывать вблизи не доводилось, а потому для меня станет честью пройтись паломническим путём с многопочтенными содагарами. Касаемо же песен, то я полагаю, что и без меня многие поэты восхваления слагают людским рукам, какие выточили из дерева и камня храмы и дворцы. Припомнить того же Шу-Вайдада: песни его в самом деле славны, но именно после него рьяно творцы принялись писать о том, что покорено, а не о том, что первозданно лежит кругом и не могуще быть подчинено сколь угодной могущественной воле. Ныне с трудом отыщешь в книгах умиротворение от природы – всё любят слагать стихи о том, как человек построил себе новый двор.

Похоже, её речь отыскивает всеобщее одобрение.

– Мы были бы счастливы пригласить Камэ-Оё и её служанку в Алый Бор и попросить их сопровождать нас в этом пути, – склоняет голову почтительно Аато-содагар. – Сейчас и в самом деле мало поэтов о природе. Всё гусуку им подавай, да храмы, да корабли, да что-нибудь ещё такое – и нет мгновения у молодёжи, чтобы остановиться и полюбоваться красотой.

– И мы не откажемся от такого приглашения! – позволяет себе ките-охия ласковую улыбку, и от пристального взгляда Адиш не ускользает, как та слегка ведёт рукой у струн, не издавая бати звука. – Позволят ли достойные господа скрасить привал короткой песней, прежде чем мы двинемся в путь?

Адиш не раз задумывалась, почему же никто не задался вопросом из их путников, как так вышло, что “Камэ-Оё”, выглядящая дамой образованной и высокородной, смеет путешествовать в одиночестве, сопровождаемая только служанкой, в такое неспокойное время. Две девицы без вооружённой охраны напросились сопровождением к торговцам – где же такое видано? И только присмотревшись, райкумари замечает, как особенно двигает лисица руками; вслушивается, как управлялась голосом; и что-то неладное подозревает. Должно быть, то и есть легендарная ворожба? Как иначе объяснить неожиданное отсутствие вопросов, райкумари силится предположить, но терпит поражение. Разве ж могут быть все вокруг глупы? Да и жизнь – это разве стройный сюжет, где люди вокруг нарочно не чинят препятствий? Маловероятно.

Но когда лиса затягивает песню, поддерживая голос струнами, Адиш тихо слушает сказание о воде и луне, полюбивших друг друга бесконечно, но вынужденных жить вечно порознь. Таких легенд она не слышала прежде, а потому против воли заслушивается, перестав замечать что-либо вокруг.

2

Алый Бор разительно отличается от островных храмов особой изысканностью, утончённостью скатных крыш и богатой лепниной. Если на Огненных Островах предпочитают более аскетичные строения и стараются использовать острые, простые формы, то на континенте архитектура не настолько строго однородна – наоборот, по форме крыш можно легко понять, в какой провинции вдруг ты очутился. Полностью искоренить местный колорит в покорённых землях войскам благословенного, пусть вечно пребывающего в веках, могущественного покорителя земель Митат-Куаванна не удалось, и многие провинции, особенно отдалённые и мелкие, не нуждающиеся в пристальном внимании, сохраняют древние традиции. В самых глубинках, говорят, выжили и малоизвестные нынче языки, не ставшие диалектами куаваннского. Впрочем, вряд ли их ждёт славное будущее при столь печальном настоящем.

Уходящий в небеса, Алый Бор увит гигантскими красными драконами об изогнутых змеиных телах. Широко раззявив пасти, те сдаваливают колонны и глядят на смертных с пугающей, ясной яростью, как если бы вопрошая: что ты тут забыл? Зачем решил нарушить наши покой и уединение? Глядя на выточенные клыки, Адиш ощущает угрозу, хоть и понимает, что никаких драконов на землях Алого Бора не обитает и что никто вдруг не упадёт с небес, не низвергнет огнём и не умчится под облака так скоро, точно ничего и не случилось, оставив после себя лишь пепел и смерть. Адиш не страшится драконов, давным-давно оставшихся на страницах книг, и не опасается молчаливых храмовых стражей. Они только и могут, что сверкать каменными глазами – и ничего боле.

Но всё-таки, когда смотришь снизу вверх на главное здание Алого Бора, внутри что-то трепещет. В таких местах всегда ощущаешь себя особенно незначительной, незаметной; и даже райкумари такие постыдные чувства, за какие непременно пожурил бы Повелитель, не обходят стороной. Она знает, что после её смерти, после гибели многих поколений её потомков в далёком будущем, когда от некогда ходившей по земле Адиш-райкумари останутся одни исторические записи неясной точности и покрытые мифологией столь щедро, что различить истину и легенды станет невозможно, Алый Бор продолжит стоять и угрожающе нависать над прихожанами. Быть может, изотрутся ещё больше продавленные ступени, особый красный цвет под лучами Солнца потеряет былой блеск, внутреннее убранство обратится в пыль и останется несколько ценнейших реликвий, а величественные деревья падут под мхами и погибнут, в последний раз рассыпав вечно бордовые кроны, но стены его, сложенные камнями на века и отделанные лакированным деревом, выстоят вопреки всему.

Поклонившись и совершив все требуемые ритуалы, путники теперь получают право нырнуть под раскидистые крыши Алого Храма. Разговаривать сейчас не полагается, даже шептать одними губами, и Адиш-райкумари жестом указывает ките-охия, что следует молчать, чтобы не оскорбить ненароком священное, намоленное место, где поколения монахов служили, защищая человечьи души.

Лисица кивает едва-едва заметно и поднимает голову к расписному потолку, всматриваясь в прихотливую вязь узоров с детским любопытством. Адиш многое может поведать о символизме, скрытом в каждом сюжете, но не посмеет оскорбить невежественно храм; а потому – хранит сдержанное молчание, наслаждаясь тихо красотой. Вот журавли, взмывая от полов по стенам, устремляясь в небеса, несут с собой вести о скорой весне. Вот гнилая трава обращается в кузнечиков, а стоит только лёгкому ветерку играючи ворваться в помещение, как колокольчики в виде кузнечиков, подвешенные на тонких нитях, вдруг принимаются за стрекочущие песни. Вот ирисовый ковёр под босой ногой; а вот – выложенные мозаикой птенцы сокола учатся летать среди колонн.

Адиш находит старинные легенды – древние настолько, что отыскать можно их разве что в особо ветхих фолиантах, и вдруг улыбается, вспомнив на мгновенье детство. Отношения между матушкой и отцом ещё не разладились, старший брат не повредился разумом, а Адиш ещё не стала называть отца исключительно Повелителем, неизменно в уважительном третьем лице. Она помнит те тихие деньки на маленьком острове, где имела обыкновение отдыхать святая семья и где, если постараться, можно отыскать руины, увитые рисунками. Они с братом каждое утро носились в поисках чего-нибудь нового, водили ладонями по надписям на неизвестном языке, воображали себя первопроходцами и старались прочитать хоть что-то, на ходу сочиняя язык. Они искали ракушки, ловили крабов, плавали наперегонки с рыбами, кидались друг в друга песком, строили гусуку, брызгались солёной водой; они были детьми – почти такими же, как все прочие. На глаза бы навернулись слёзы, да вот только глаза давно высохли. И всё-таки Адиш проводит по ним украдкой рукавом кимоно – так, чтобы ките-охия не заметила минутную слабость. Адиш слишком хорошо узнаёт некоторые “буквы”, выведенные кистями на полах и словно пришедшие из мёртвого времени, пусть она и не знает их значения. Не так важно, что они значили века назад – важно то, какие воспоминания пробуждает один их вид.