Алиса Горислав – Янтарь и Пламень (страница 2)

Ките-охия поворачивает голову, но выражение лица её – строго нечитаемое, пусть и в янтарных глазах блеснул сдержанный интерес. Не столь уж трудно догадаться сейчас стало, кто сидит перед ней на коленях и попивает летний чай, будто только что не звенели угрозы сжечь на месте и вывернуть наружу душу несколько картин назад.

Ветер шелестит пожелтевшей Солнцем бумагой, и старые сёдзи, сдерживая непогоду наружного мира, натужно кряхтят, как терзаемый штормом корабль. Снаружи мелькает короткая молния, раздаётся нескоро гром, глухой и раскатистый, и шум дождя приглушает голоса. Нещадно колотя по листве, стихия свирепствует, и две девицы греются у скромного квадратного данро, прорезавшего полы.

– Адиш-райкумари – умелое, пусть и крайне юное, орудие в руках её отца, – сочувственно заключает лиса.

– Возможно, я могу предложить ките-охия достойные её талантов службу и жалованье, если она в том заинтересована, – словно бы игнорируя разоблачение и переходя на безмерно уважительное третье лицо, продолжает Адиш бесстрастно. – Я не бывала в Лонгао-гусуку прежде, но лиса, как заявляет, прожила весьма успешно там полгода. Полагаю, абсурдно верить, что ките-охия сколько-нибудь глупа или нелепа, а потому должна была непременно завести там пусть не друзей, но союзников или покровителей. А быть может, и пользовалась особой благосклонностью тех, кого сама называет сильными.

Лисица кивает, и улыбка трогает её очерченные кармином губы:

– Смею надеяться, что покровители у лисы остались. Или, по крайней мере, доброжелатели, запомнившие её скромное искусство.

Адиш не сомневается, что попала в цель: любой мужчина, будь он только не слепец и монах, добровольно замуровавший себя в камне, обратил бы на ките-охия внимание. А если не забывать об особых силах и наверняка отменном воспитании, какое выдавали неожиданно изысканные манеры, то ките-охия имела все шансы стать там любимицей если не уюра, то его ближнего круга. Безмерно глупо не попробовать воспользоваться этим: самой Адиш, особенно инкогнито, потребуется время, чтобы втереться в доверие обитателей Лонгао-гусуку, но у лисицы уже есть эта власть – или остались достаточные крупицы, чтобы не начинать совсем с дикого поля.

Другой вопрос, откуда у лисицы такие знания этикета, но райкумари решает выяснить это когда-нибудь потом.

– Однако неизменно нарушает планы то, что ките-охия покинула гусуку. Пусть не исчезла тихой и безлунной ночью, выбираясь по острым крышам, но якобы призвана была в отчий дом. Достопочтенный уюр славился мнительностью и не пропустил бы мимо многих своих придворных глаз, что ките-охия изволила вернуться… А после его смерти, должно быть, гусуку напоминает разгневанный осиный рой, готовый зажалить любого, кто не так вздохнёт или хоть единожды косо глянет. Не исключаю, что придворные больше заняты распрями меж собой, но то может сыграть как на руку, так и против.

С одной стороны, возвращение ките-охия во всеобщем хаосе может и не привлечь должного внимания, так что некая вторая персона без труда проскользнёт следом, ведь личные интриги и уничтожение ближнего своего важнее всех прочих мелочей. С другой же, разумно, что новый уюр усилит многократно стражу и примется досматривать всякого, кто посмеет приблизиться, поскольку врага стоит ожидать отовсюду, когда твоя власть незаконна.

Время после свержения правителя – самое опасное и одновременно самое удачное.

– Лиса обещалась вскорости вернуться, – деликатно вставляет реплику лисица, и тон её мгновенье звучит точно извиненье. – Если обыграть верно, то получится отвести от нашего тандема если не все, то часть подозрений точно. Скажем, отец решил приставить ко мне личную служанку, наконец, сыскав средства на таковую, и достопочтенная Адиш-райкумари станет ею. Ранее я пользовалась услугами девицы, приставленной почившим Чифу-уюром, пусть и терзали меня небольшие опасения по поводу его мотивов… Впрочем же, не лисе судить о том, что движет высочайшими персонами особой крови.

Райкумари бы оскорбилась в иных обстоятельствах на такое предложенье, но роль лисьей служанки готова сыграть сейчас и нацепить на себя должную личину. Любой ценой, чего бы то ни стоило, но приказание Повелителя должно выполнять беспрекословно, не вопрошая излишне и докучая Ему сомнениями и расспросами.

– Опасения? – переспрашивает Адиш. – Если лиса не против, я бы хотела знать. Любая деталь может быть полезна.

– Дело в том, что при дворе Чифу-уюра я оказалась как одна из искусниц: незадолго до приглашения всей труппы я ненароком очутилась в ней, – говорит она туманно, и райкумари понимает, что за короткими словами кроется занимательнейшая история, но вопрошать не решается. – Но Чифу-уюр… назовём это так, оказывал мне знаки внимания. Я удостаивалась чести отужинать с ним, играла для него персонально, а за неделю до смерти он отправил одну из наложниц домой. Если это не апогей особого отношения и жажды обладать, то что иначе?

Ките-охия замолкает многозначительно, и Адиш кивает, понимая и без слов. Многие уюры на континенте традиционно содержали кадан, порой неоправданно крупный и зачастую выступающий не более чем украшением двора и рассадником проблем… не без причин, в то время как на Огненных Островах эта “мода” уходила в небытие. Даже Повелитель чествует вниманием исключительно одну женщину, ставшую матерью двоих его наследников, и некоторые последовали его примеру.

– Но и у меня есть один вопрос, – сверкают лисьи глаза. – Чего желает Адиш-райкумари от меня? Я вся внимание её словам.

– Помощи в таком деликатном деле, как переворот.

– Адиш-райкумари может на меня рассчитывать.

Ките-охия наверняка желает узнать больше: спросить про ту странную паузу перед словом “сын”, но не любопытствует, полагая, что в конечном счёте всё так или иначе узнает-угадает. Безмерно жаждущая совать острый нос в чужие дела, заинтересованная во всяком познавании, она, тем не менее, определённо ведает терпенье и умеет ожидать, подгадывать момент и действовать тогда, когда шансы особенно велики. Однако выражение лица райкумари таково, что уж лучше лишний раз не тронуть словом, не приставать, не вынюхивать, а утихомирить пламенный азарт.

Всю ночь они обсуждают план, не смыкая глаз, а на рассвете выдвигаются из постоялого двора. Адиш приплачивает хозяину немного больше, точно невзначай, за покорное молчанье, а после, совсем негромко, заверяет, что при необходимости спалит дотла всё, до чего дотянется её гневная рука. Чтобы избежать печального исхода, достаточно не нарушать клятв и недоверья не вселять – и хозяин, немолодой седой мужчина с россыпью добрых морщинок-рыбьих хвостиков у глаз, кивает, принимая условия игры. Какой иначе выбор у него был?

Отъезжают Адиш и ките-охия с первыми лучами Солнца, сонно пробивающегося сквозь утренний липкий туман. Белый морок лениво захватывает речные низины, клубится в прихотливом танце над гладью воды, лезет на дороги цепкими щупальцами, однако чем выше восходит Светило, тем реже и реже становятся потуги тумана замутить взгляды одиноких странников. Оранжево-розовые перистые облака плывут по сизо-голубым небесам, и новый день следует за ними, разрезая чудящийся порой бледно-фиолетовым туман. Тот, седо и недовольно вздыхая, сползает поначалу в низины, а уже после растворяется в дневном свете, словно его и не бывало вовсе.

По пути они практически не разговаривают между собой – только обмениваются негромкими фразами по существу, предпочитая подслушивать беседы попутчиков. Времена нынче спокойные на Огненном Острове, но что насчёт провинций и колоний, в каких нет-нет, да полыхнёт яростное недовольство высокими налогами, алчными уюрами и кровавыми солдатами, снующими везде? Адиш давно не покидала пределы отцовского дворца – и уж тем более ей не доводилось ранее уходить в одиночестве так далеко и надолго. Потому она и остаётся собранной и остро сосредоточенной, готовая в любой момент сорваться на огонь, схватить лису и лошадей и умчаться прочь, не оставляя позади ничего, кроме пепелища, какое точно сохранит все тайны.

Кто знает, чего стоит ожидать?

Однако мир вокруг – точно заспанный, ленный, неторопливый; он медленно просыпается и долго расцветает. Вот наполняются густым цветом дневные цветки, вот смолкают приветственные утренние птичьи трели, обращаясь в многоголосые дневные переговоры, вот шелестят громче вековые кроны деревьев, увешанные седыми лишайниками, точно старческими бородами, вот люди делают первый привал, давая старательным лошадям покой.

Подкрадывается иней, готовый вот-вот вступить в права и изгнать последние тёплые рассветы. Пролетают, следуя из заморских краёв, дикие гуси, и если поднимешь голову, то увидишь их далёкий ровный клин, пронзающий упитанные облака.

Торговцы, взявшие их обеих попутчицами, обедают под сенью деревьев. Адиш присоединяется к их трапезе, но всё же остаётся несколько поодаль, наблюдая за тем, как легко ките-охия разговаривает людей и как запросто поддерживает ни к чему не обязывающие беседы. Ей самое место в вечно пёстрых и музыкальных шатари, среди людей искусства, развлекающих танцем, и пением, и музыкой, и игрой с зонтиками, и сменой масок, и пантомимой, и огнём, почтенных господ и степенных дам, и Адиш, неторопливо поглощая чесночный рис с креветками, не удивляется уже столь необычному поведению; воистину, эта лисица, несмотря на колко-огненную опасность, остаётся редкостной искусницей слова, и райкумари только лишний раз убеждается в правдивости легенд и сказаний старины. Ките-охия извечно описываются как мастерицы словесной паутины, побеждающие что героя, что злодея не силой, но хитростью – Адиш почти не сомневается, что выбрала себе союзницу разумно. Поговаривают и о том, что ките-охия владеют колдовством: перевоплощением в человека из лисы и обратно, иллюзией, убеждением, огнём. В последнем райкумари убедилась лично, вспомнив вновь, как сверкал по тэссену огонь.