Алиса Горислав – Янтарь и Пламень (страница 5)

– Разумеется, достопочтенная ките-охия. Идёмте.

Старик бросает долгий, внимательный взгляд на служанку “знатной дамы”, но ничего не говорит – по крайней мере, вслух, не в этот скорбный момент. Хоть Адиш и не сомневается ничуть, что ей придётся многое услышать от него однажды, пусть не сегодня и сейчас.

Безмолвно Адиш следует за пра и ките-охия. Та идёт суетливо, нервно, порой оборачивается, чтобы убедиться, что Адиш не осталась в садике, хмурится, порывается пожевать губы, но удерживается – только бы не испортить макияж и не ударить в пакостную грязь точёным и холёным личиком. Не может себе этого позволить, не может позволить красивому кармину, изысканно подчёркивающему губы и глаза, расползтись уродливыми пятнами.

Алый Бор шелестит красным, и по его кронам словно проносится тяжёлый вздох: лес смотрит на людей свысока, наблюдает за ними терпеливо и сочувственно. Когда-то давно люди верили, что в каждом дереве живёт душа; когда-то особые из людей, якобы способные услышать в песне ветра грядущее, а в воде – узреть минувшее, возносили молитвы вековечным лесам, да и не только молитвы – многие и многие жертвы. И отчего-то Адиш не сомневалась, что Алый Бор в стародавние времена мог напитаться чужой кровью: слишком уж давящий, слишком уж гнетущий становится, стоит только отойти от намоленного храма, как будто вот-вот кто-то коснётся твоего плеча. Может, потому и красна его хвоя?

Стоически Адиш превозмогает желание стряхнуть невидимую руку и не замечает усилием воли настойчивый взгляд в спину. Даром что не раздаётся туманный заискивающий шёпот, от какого пробежит холодок вдоль позвоночника, но Адиш давит эти воспоминания и страхи; старается не вспоминать.

Тсацу-пра указывает на могилу:

– Здесь её похоронили.

Если бы не указание, Адиш не сразу бы заметила небольшую мраморную статую белой лисицы. Выточенная из камня, но совсем как настоящая, казалось, одно мгновение – и хищница стремглав сорвётся с места, умчится в чащу, взмахнув напоследок белыми хвостами, но чуда не происходит: могила остаётся каменно безмолвной. Ките-охия садится на колени в густой покров бордовой хвои, не боясь за сохранность чудесного расшитого кимоно, и смотрит в глаза искусному надгробию, как будто перед ней – не мёртвый камень, а живое существо с бьющимся сердцем и сияющими глазами, какое вот-вот засмеётся, засуетится, запрыгает, обернётся девой, бросится в объятия, прошепчет, как скучала…

Чуда не происходит.

Даже отсюда Адиш видит слёзы на глазах лисы.

– Она ничего не сказала напоследок?

– Ничего.

– Ничего не оставила?

– Я сохранил её вещи.

И снова восходит на царствование гулкая тишина.

– Оставьте меня. Мне надо побыть одной… Прошу, – произносит ките-охия особенно тихо и сухо, из последних сил сдерживая болезненные рыдания. Грудная её клетка ходит ходуном, голос сипит, лицо, наверняка пошедшее уродливыми пунцовыми пятнами, скрывается за волосами теперь уже нарочно.

Тсацу-пра и Адиш, ни слова не сказав, почтенно удаляются. В спины им доносится неразличимый шёпот, а за ним – надрывный плач.

– Не желаете ли выпить чаю? – предлагает старый монах. – Есть у меня в коллекции один дивный сорт, какой следует пить исключительно в хорошей компании.

– Настолько ли я хорошая компания? Я бы не была настолько уверена на вашем месте, – улыбка дёргает слабо блеклые и тонкие, искусанные, губы Адиш.

– Полно скромности! – вздыхает он. – Не отказывайте седой старости в небольшой беседе. Я не отниму у вашей юности много времени.

Тсацу-пра указывает на небольшой домик-кодоку, стоящий отдельно. Традиционно монахи-хинохори, возносящие ежедневно молитвы за всё сущее и за каждого умершего, проживают по отдельности, дабы чужое присутствие не смущало их разума и не сбивало со слов молитв, и если присмотреться как следует, можно заметить, что в Алом Бору повсюду таятся чужие одинокие кодоку: нарочно непримечательные и скромные, они должны были воспитывать дух служителя и отрывать его от мирской праздности.

Внутреннее убранство домика ничуть Адиш не удивляет: низкий столик, соломенный матрас, квадратное данро, предназначенное для чаепитий и приёма скромной пищи, посередине, ступенчатый шкаф в углу, аккуратное растение в углу и маленькая глиняная лейка, чтобы его поливать. Адиш садится на колени перед разожжённым данро, пока Тсацу-пра колдует над чаем. Сложно так сказать, что входит в его состав, но Адиш замечает и сухие кусочки апельсина, и оранжевые цветки, и пионовый бутон, и с десяток сухих трав, чьих названий так сходу не назовёт.

Чайник мерно качается над огнём.

– Должны ли мы помочь, когда видим чужое страдание? – вдруг спрашивает Адиш. – Если никто не просит, но явно нуждается, то значит ли это, что мы должны помочь? Имеем ли право вмешаться, невзирая на чужие желания, потому что так будет правильно?

При дворце, конечно, у неё были духовные наставники, к которым Адиш могла обратиться за советом, но далеко не всем она могла доверять – и не зря. Некоторых, кто старался воспитывать её, после казнили, раскрыв предательство, так что теперь Адиш посматривает на монахов в опаской. Терзаемая многими и многими мыслями, сомнениями, неприятными размышлениями, страхами, Адиш молчала всю жизнь – и только сейчас может позволить себе крохи искренности.

Ведь Тсацу-пра не знает, кто сидит перед ней.

– Должны ли? Нет. Большая духовность – в понимании.

– Что вы имеете в виду?

Адиш бы скривилась, но достаточно владеет лицом, чтобы не позволить хоть единой тени упасть и намекнуть на её истинные переживания. К чему ей настолько очевидные слова? Она и без того осознаёт, что желает помочь.

– Мы становимся больше людьми, когда откликаемся сердцем потому, что такова наша потребность, но при этом без гнева и раздражения отступаем, когда получаем отказ. Понимание должно быть двусторонним. Тот, кому ты намерена помочь, обязан осознать, что ему требуется твоя помощь, и принять её с открытым сердцем и чистыми помыслами.

Духовники говорили, что ты можешь помочь сотням людей, намереваясь получить за это награду, но спрашивали затем, чем тогда ты лучше крохотной диванной собачонки, слепо выполняющей указы хозяина за угощение? Люди свободны тогда, когда не ждут ни награды, ни благодарности, ведь сами приняли решение – быть небезразличными, а потому и должны пожинать его плоды, какими бы те ни были. Обыкновенно, добавляли наставники, плоды эти горьки.

Тсацу-пра же добавил важный элемент в это суждение.

– Возможно, в этом есть смысл, – осторожно соглашается Адиш.

Монах разворачивает войлочное полотно – поле для игры в магру; чудовищно старое, его углы уже истрепались, а узоры потускнели. Адиш слышала, что где-то на континенте магра-банги делают из войлока, но никогда не видела такие: на Огненных Островах мастера используют тонкие бамбуковые палочки, связанные вместе, либо же цельные камни.

– Не желаете ли сыграть? Я был бы вдвойне благодарен.

Адиш, грея руки об чашку чая, щурится настороженно:

– Не посмею отказать, но задам вопрос. По каким правилам играем?

– Вы меня перехитрили! – всплеснул руками старик. – Я уж намеревался по вашей игре понять, кто вы есть, и что скрываете.

– А у вас есть предположения, Тсацу-пра?

– Не могу сказать точно, но вижу, что вы не так проста, какой желаете казаться, – он улыбается спокойно. – Вряд ли самая обыкновенная служанка станет сопровождать столь необычайную особу, как ките-охия. К тому же, вы ничуть не удивились, услышав вести о ней, или потому, что секрет вашей ложной госпожи – никакой не секрет, или потому, что настолько владеете собой, что додани вас нисколько не пугают. А, быть может, вы сама – одна из лисиц… но это предположение абсурдно и лишено всяких оснований. Полагаю, будь вы лисицей, остались бы у могилы, а не пошли бы за мной, оставив уважаемую Камэ-Оё одну.

– Я бы хотела попросить не покушаться на мою личину, – вежливо, но всё-таки давит Адиш. – У меня есть причины не называть имени и не показывать, кто я на самом деле. Хотелось бы верить, что такой человек, как вы, сможет понять мою ситуацию и с должным уважением отнесётся к моим секретам.

Тсацу-пра рассматривает Адиш, но затем кивает, наконец:

– Не стану больше лезть в вашу душу. Предлагаю сыграть в магра-шо и подумать каждый о своём.

– Я принимаю эти условия.

Играют они и правда молча: Адиш, сосредоточившись на игре, больше не задаёт спонтанных вопросов, а Тсацу-пра степенно парирует настойчивые удары костяных фигур, то и дело норовящих агрессивно оттяпать побольше пространства на расписном войлоке. Адиш старается помнить о том, что манера игры в магра может многое сказать о человеке, а потому сдерживает отдельные привычные ходы, называемые наставниками откровенно безумными и неподобающими человеческому, пусть и святому, созданию. Местами тактику приходится менять на ходу, пусть даже общий характер стратегии – тотальное подавление и абсолютное доминирование – скрыть полностью не получается.

Помнится, однажды духовник весьма нелестно выразился об игре Адиш, назвав её со злости отвратительно воинственной, и посочувствовал Повелительнице, что у неё уродилась такая нахальная и не ведающая самой крохи уважения дочь. Стоит ли говорить, что этого духовника в следующий раз Адиш увидела на казни за оскорбление царственной особы?