Алинда Ивлева – Пропавший без вести (страница 8)
Взгляну на военный снимок
И стану вдвойне сильней.
И будто рукою снимет
Усталую тяжесть дней.
Ошибки мои исправят,
От черной беды спасут.
Военные фотографии –
Мой самый высокий суд!
Да, хороший. А дети не виноваты. Уже ночь-полночь, а я сижу, книжку пишу. Ой, чудно как, писательница. Смеюсь. До сих пор помню ее взгляд. Потерянный. Не Таисия она. Призналась. Дочь Камилла зовут, имя хоть ненашенское, а запомнила. Камилла с их, немецкого, ромашка. Красиво. Как есть говорю. А ее Клаудиа, Клава, значит. Это я теперь понимаю, зачем она тыщу верст прошла-проехала, ко мне спешила, знала, что придут. Дочь в детдом. Ее в лагерь. Все прошли лагеря, кто немцам помогал. Она шептала только, что не виновата. Связной погиб. Выполняла задание. Да я не слушала. Не верила. И спецслужбы ей не верили. Вера она такая, в словах не проявляется. Вера. Да уж. Вот так, Верочка…
Что уж теперь говорить. Приезжал он потом, весь такой фон-барон. Меня на конференцию по обмену опытом отправили в Бургас. Я весточку смогла передать ему, знакомства были. Шли мы по набережной, чайки кричали, волны шумели, а я не слышала ничего, кроме своего стука сердца. Не могла я не сказать. И боялась. Вдруг скажет, моя, право имею. Будет жить на родине. Тряслась как банный лист на ветру. Смотрю, вроде враг, а красивый мужик, статный. Двадцать лет прошло. Войну похоронили мы, попрятали на снимках этих в альбомах, да в могилках родные косточки по всему миру, и идет он. Гордый такой, и я – уставшая женщина, представитель, иди ж ты, народа-победителя, сгорбилась рядом с ним.
Придумала я все, для себя больше, сама придумала, сама поверила. Вера – сильная штука. Глаза у тебя, Верочка, его. Не дедовы. Омуты зеленые. Почему сказала. Да спас он деда твоего Дементия. Любовь мою. И иду я с ним рядом, птичка невеличка, и щебечу что-то, я на русском, он на немецком. Фотокарточки твои показываю. Яйа-яйа, говорит, улыбается. А у меня сердце в пятках. Писать обещала. Попрощались хорошо. Я одно письмо отправила. И струсила. Переехала. Вместе с войной проклятой пусть и Ансельм это исчезнет. Умрет. Получается, кругом я одна виновата.
Глеб отложил тетрадь, потому что жгло в глазах, кипело в груди, только сейчас доходить стал смысл написанного. Будто в один миг жизнь его покатилась по наклонной, рухнули все идеалы, понятия, оторвался он на льдине от родного берега и несет его в безвестность, в черную пучину, эта льдина. Ноги утопают в воде. Гибель неминуема. Он испугался, что Глеб, Глеб Смирнов сейчас исчезнет. Подскочил и вырвался из бабкиного дома. Как из склепа с чужими тайнами.
Глава 10
Почему-то захотелось все бросить и уехать. Отсюда. Сбежать. От себя? Глебу давно известно, что от себя не убежишь. Везде, где бы не оказался, ты возьмешь себя. Нужно срочно с кем-то поговорить. С кем? И что толку. Поехать в Германию? Разузнать? Смешно. Человек, считавший своего деда героем ВОВ, пропавшего без вести, ищет фашиста, пришедшего с войной на его землю, чтобы что… Немец пришел насиловать, грабить, убивать, зачищать плодородные земли, чтобы построить новое государство. И я – внук одного из них… Ну а как же: сын за отца не отвечает. Бардак в голове. Так отвечает или нет? Интересно, а мать знала, что она немка. Думаю, нет.
Глеб вспомнил оголтелую любовь ее к порядку, консервативность до мозга костей, неразговорчивость и … Бесконечную преданность семье. Что у нее от немцев? Мы наделили эту нацию признаками сверхчеловека с их же подачи. Что все они педанты и чистюли, арийцы. Да пошли они… Высшая раса. А сколько среди них было извращенцев, садистов, пьяниц. А конкретно этот Ансельм был каким? Если он жив, я бы хотел его увидеть, и плюнуть в рожу, по-русски. Я уже наполовину не «Ганс».
Бабка пишет, что он спас деда. Интересно. Как это возможно? Хотя злюсь раньше времени, а что, если этот Ансельм вообще антифашист или наш агент. Да, это точно у нас у русских в крови, чисто наша черта, – верить надо в лучшее. А там – будь что будет. Глеб купировал разбушевавшиеся мысли принятым решением по методу Скарлетт: «Подумаю об этом завтра. Или когда придет время. Я живу сейчас. И сейчас у меня другие планы. Дом больше не продается. А от машины давно хотел избавиться, движок постукивал на холодную, и руки все не доходили заняться. Будет Лёльке реклама».
Вчерашний Глеб сейчас бы сел в тачку, и бесцельно колесил по округе с врубленной на полную мощь сабвуферов музыкой. Вчерашний Глеб не понимал, как это – полюбить чужого ребенка. А сегодняшний успокоился, взял себя в руки, и поднялся к мальчику. Он впервые почувствовал ответственность, которая не раздражала, беспокойство за кого-то, кроме себя. И никто Глеба к этому не принуждал. Жизнь, действительно, лучший учитель, преподает доходчиво и увлекательно. А экзамен… аттестации точно не будет. Лишь хочу знать, где похоронен дед. Кирилл спал, кот урчал, прикрыв один глаз, вторым наблюдал за визитером.
– Балбес ты, рыжий! Да, точняк, вот твоё новое имя. Балбес. – Кот насторожил уши, зевнул, и мягко наступая по телу мальчика, приблизился к хозяину дома. Тот погладил. Балбес боднул лбом и протянул лапу. – Ну здорово, здорово. Интересно, а почему я решил, что ты кот. Глеб схватил рыжего, и заглянул под хвост. Заржал на всю комнату.
– Ну, будешь Балбеской. Беса, короче. Хотя, нет. Бес – че то мне не нравится. Бася. Тебе идет.
От его смеха проснулся Кирилл и сходу спросил:
– Мы идем на рыбалку?
– О, да, самое время. Накопаем червей, заберем удочки в сарае и поедем на рыбалку. Только надо бы чего-то перекусить.
– А умываться?
– Червей накопаем, и я покажу тебе, как мы умывались в детстве. А потом прыгнем в машину, заедем в магазин, и на речку. Согласен?
Кирилл привычно кивнул.
«Хороший парень, главное, чтоб Ленка его не затискала, ему нужен мужик. Буду забирать его иногда», – решил Глеб, и тут же поймал себя на мысли – прикипел к пареньку. К чужому ребенку. А совсем недавно и своих не хотел. Зря. Не так уж и сложно быть отцом.
Когда консервная банка была полна червей, мужчина и мальчик двинулись по тропинке в конец деревни. Там сохранилась колонка. Скрипучая, наверное, еще довоенная. Кирилл с удивлением рассматривал железную цаплю с длинным носом. Глеб нажал рычаг, раз-два, где-то под землей забурлила, зашипела и вырвалась свободным потоком наружу вода. Выбросив сильный поток ледяной воды. Он зажал нос колонки так, что ледяные струи полетели в сторону мальчика.
– Умывайся. Мы всегда так делали в детстве.
Кирилл понял смысл игры мгновенно. Вскочил под дождь и запрыгал, хлопая в ладоши, подставляя лицо под брызги. Как самый обычный счастливый ребенок. Глеб тоже был счастлив в тот момент.
Солнце уже выползало из-за леса, облизывая оранжевым языком, будто объелось облепихи, верхушки деревьев. Пока мужчина и мальчик возвращались к машине – обсохли. Кирилл больше не стеснялся его, и не сторонился. Он лип к нему и жался к коленке, точно как Бася. Бежавшая рядом с другой стороны. Да откуда она появляется? Тоже на рыбалку собралась? Проныра. Ну, поехали.
***
Выгрузили удочки, одеяло, продукты, воду на обрыв. Кирилл подошел к краю лохматого выступа, и посмотрел вниз. Пологий песчаный отвес спускался к реке. Мальчик обомлел, Глеб подумал – боится высоты. Выяснилось, что тот никогда не видел реки. Мста – дерзкая, умела произвести впечатление своим нравом, изгибами, порогами, удивляя байдарочников гористыми берегами.
– Ну как тебе?
– Как в сказке.
– Да, так и есть! – Глеб набрал сестре. Захотелось, чтоб в этот момент она тоже была здесь, а не в больнице. – Оля уже выходила на прогулку и на днях доктора обещали выписать. О находке Глеб промолчал, но не выдержал, переключился на видео: – Смотри, Лель! Красота! Ты здесь никогда не была, а мы вот с Кирюхой доехали. Да, Кирюх! Помаши тете Оле!
Оля увидела довольное лицо мальчика. Она видела его раньше. Затюканного, трусливого, молчаливого.
– Что ты с ним сделал?
– В смысле, че не так?
– Да это другой ребенок. Нормальный ребенок. Светится весь. Пупсик, да ты волшебник. А я тебе не раз говорила, присмотрись к Лене. Она хорошая, и с детства в тебя влюблена.
– Да ну тебя. Ладно, мы пошли ловить рыбу. Поправляйся.
– Не-не, только не это, пожелай выздороветь. Я хочу завтра уже слинять из больницы.
– И не думай. Долечись.
– Завтра Лена возвращается. Не писала? На днях же днюха у Кирилла. Ты приглашен.
– Понял. Давай. Хотя… я вернусь не один.
– Чего-о? Новая пассия? Где ты их находишь?
– Да, новая, Бася, рыженькая. Так что, не до Лены, сама понимаешь.
– Ну ты хоть ни при ребенке…
– Ясное дело, Лелишна, все четко, фильтруемся.
– Имя, скажу тебе… Полька что ли?
– Ага, полячка. Систер,
не ревнуй… На тебя не похоже
***
Потом Глеб с Кириллом перекусили бутербродами с колбасой, сыром, салатом из помидор с огурцами. И спустились к реке. Клева не было. У Глеба. А Кирилл умудрился поймать нескольких подлещиков, и маленькую щучку. Бася, облизываясь, наблюдала за процессом ловли рядом. Но к добытой рыбе, плещущейся в ведре, интереса не проявляла. Докторская колбаса ей пришлась больше по душе. Солнце подошло к зениту. Глеб соорудил у машины навес из брезента на палках, и втроем часа два поспали. Собрались после и поехали в деревню, Мишка с Маринкой приготовили ужин. Утром нужно было уже выдвигаться домой. И другу не терпелось рассказать новости, письма дедовы он дочитал. И готов взяться за восстановление доброй памяти пропавшего без вести. Глеб не решился поделиться с Мишкой тайной происхождения. Пусть все останется как есть. Нет, и не было никакого Ансельма. А мама его, Вера, дочь Дементия и Катерины.