Алинда Ивлева – Пропавший без вести (страница 7)
Кирилл равнодушно дернул плечами.
– Да уж, конечно, откуда ты знаешь, что хочешь, чего нет, если жил по расписанию. Жизни не нюхал, ты, приятель. Короче, рисовать и дома можно, давай, лучше научу тебя взрослым штукам.
Глеб, вооружившись, топором, показал, как колят дрова. Потом он натянул над гамаком тент из парусины, завалявшейся на чердаке. Кирилл посильно участвовал, подавал молоток, гвозди.
Нравится ему это занятие, или нет, выходной «папа» не знал. Но изо всех сил старался научить чему-то новому «волчонка». И точно знал одно – ему, Глебу, такое времяпрепровождение было по душе. Он бы и сам с удовольствием хотел так проводить выходные с отцом. А лучше – целые каникулы. Но отец умер, когда Глеб был чуть старше Кирилла. А баба Катя ему заменила всех, и мать, вечно занятую, и отца.
После плотного ужина Глеб зарядил смартфон, подключился к вайфаю Мишкиному и отправил мальчика наверх. Смотреть мультики. Строго-настрого запретив лазить в телефоне.
Солнце прорывалось за кромку леса, разбрасывая прощальные золотисто-алые брызги по небу. Марина ушла к себе в дом, а Мишка с Глебом достали припрятанное пивко, две полуторалитровки, и расположились на новой лавке возле дома за столом. Музицировали цикады, им аккомпанировал соловей, потянуло из соседних домов печным дымком, пахло полынью, скошенной травой.
– Знаешь, Мишка, хорошо что мы … Это.... Ну ты понял. А то и поделиться не с кем.
– И я рад, че тут скажешь, мы ж друзья навек. А помнишь, как в гамаке тут часами валялись…
– Помню. Вот о гамаке. Прикинь, я нашел под ним землянку, ну подпол, типа, или как там он называется. Ты понял, короче. А там в сундуке бабкины записи. Дневники всякие, письма. Я кой-чего прочитал.
Глеб пересказал другу, без утайки, все, что прочел в бабкиной тетради.
– Сдаётся мне, что бабка Катя не родная мне вовсе.
– Да, мутное дело, иначе откуда у баб Кати ребенок, если замуж не выходила. Да и время было, сам понимаешь, в подоле не принесешь, че люди скажут. И че, тебя это напрягает?
– Напрягает. Еще как. Ненавижу все эти интриги. Тогда кто настоящая мать моей? – Глеб вспомнил «блошку», бабку в чалме с вуалью, фото деда, хмуро смотрящего на посетителей кафе со стены. Поведал и об этой встрече. Друзья допили пиво, сходили за пакетом с документами в машину. И решили изучать письма вдвоем. Чтобы быстрее узнать тайну. Забрались на второй этаж в комнату по соседству с той, где спал Кирилл. Глеб заглянул, мальчуган аж посапывал, в обнимку, чтоб его, с рыжим котом.
Расстелили на полу стёганое бордовое ватное одеяло. Растянулись на нем при свете уцелевшей под потолком лампочки на проводе. Глеб продолжил изучать тетрадь. А Мишку заинтересовали письма, написанные совсем другим почерком. Более округлым. Буквы широко расставлены. Наклон и размер их плясал. «Мужик писал, точняк тебе говорю», – вынес он вердикт, подставил кулак к подбородку, опершись на локоть принялся читать:
«Родная моя, добрая, славная Катерина. Хотелось бы увидеться, но чует сердце, эти строчки последнее что тебе скажу. И скажу я следующее. Живи дальше. Не жди, не жалей ни о чем. Мы все равно прогоним проклятого Фрица с нашей земли. Так и знай. И всем скажи. Не я так другие. Выстоим. Не бывало такого, чтобы русский мужик лег под врага и пресмыкался. И не будет. Я вкратце расскажу тебе про фронтовую мою жизнь. Чтобы знала, муж твой врагу не сдастся. Пулю приму от своей руки, но в плен никогда. Тяжелые времена бывают у семей, чьи мужья в фашистских застенках оказались. Не хочу тебе такой доли. Иногда даже радуюсь, что нет у нас с тобой детишек. Жить в военную годину дитю не гоже.
Харьков мы сдавали дважды. Отбили, и снова сдали. Не хочу полоскать имена командиров, и каждый умен, пока со стороны судит. Второй раз сдали, ряды поредели наши совсем, столько людей полегло. А подмоги не дождались. Чья вина? Мы думали, что гоним немцев. Те отступали спешно, а другие вражеские силы, бОльшим превосходством, нам зашли в тыл. И попали мы в мешок. Как ты понимаешь, окружение. Ночью мне и еще нескольким бойцам удалось прорваться к железной дороге. Тем мы спасли себе жизнь. А немцы уже к утру были в городе. Я взял на себя командование отряда, все, кто доверились, получили надежду выжить. Остальных местные попрятали, кто решился, в подвалах. Раненым простительно прятаться как крысы. Мы решили прорываться, среди нас легкораненые только. Я был контужен и в руке осколок, пустячное. Добрались до села ближайшего, там оставил своих бойцов, и я с еще парочкой шустрых бойцов пошли в разведку. В лесу попали в засаду. Моих ребят перебили, спрятался в ложбине. Не дышу. Залег, в нагане одна пуля. И тут меня хвать за руку. Гляжу Фриц. И по-русски хорошо лопочет. Оказался наш переодетый.
Доставили меня к партизанам. А там в землянке свиделся я с нашим умирающим генералом К. Это он придумал, пока еще мыслил здраво, собрать все разрозненные группы. Снабдить оружием, проводниками из местных. И разными путями попытаться пробраться к нашим. Чтоб связь восстановить. Наши думали, что город мы сдали подчистую и все полегли. Но русские не сдаются, я всегда это тебе говорил. Наша новая группа должна была выбраться к реке. Снимать посты и пробираться вплавь. Один участок прошли с километр, не одной огневой точки. Я удивился. Ночь была ясная. Мы дошли до места, где указал местный, течение не сильное и русло узкое. Знамо дело, летом, одежды мало, справимся. Вошли в воду, а со мной рядом военврач, плавал плохо. Сказал держаться меня. И тут открыли по нам шквальный огонь. Весь берег против нас полыхал. Строчили по нам без устали. Я ему кричу, не выныривай. Воздух набирай и под воду. А он топить меня со страху. Помню, как трупы друг дружку толкают, стремятся вниз. Когда я выбрался на берег сам был как труп. Вот такая она война. Тут кто кого перехитрит, тот и победит. Ну и врача подранило, да я смог его вытащить. Снесло нас, жизнь это и спасло»
Глава 9
Мишка толкнул задремавшего Глеба в бок.
– Да тут история похлеще Шантарама. Дрыхнет он…
Глеб открыл глаза, тут же посмотрел на циферблат наручных часов.
– Че случилось? Малец? О-у, – он схватился за спину и сморщился, – продуло что ли…
– Ладно, иди в кровать, отоспись. Завтра расскажу свои мысли, я заберу… – Мишка сгреб оставшиеся до поры без внимания письма, тетради, дневники и ушел, оставив друга в растерянности.
Глеб поднялся, заглянул к Кириллу. Кот развалился на подушке возле головы ребенка как мужик, раскинув во все стороны лапы. Кирилл же весь скрутился в комок, и будто не спал, а застыл восковой фигуркой. Глеб постоял некоторое время возле постели, выключил обогреватель. Прихватив одеяло и тетрадь, которую Глеб засунул под «перину», а Мишка не заметил, спустился вниз.
В городе в два часа ночи – детское время, – только ложился. Тут же, на свежем воздухе – ни в одном глазу: ни пива, ни сна. Вышел на крыльцо, откуда-то с дебрей памяти вылезла потешная поговорка, их он наслушался от бабки. Образованный вроде человек, врачом работала всю жизнь, но как сказанет… И он вслух начал: «Вышел заяц на крыльцо, почесать свое…» или как там еще: «Курочка в гнезде, яичко в … а он уже яичницу жарит». Забывать стал, она много знала поговорок, про капитана все силился вспомнить, не смог. Сходил до ветра, воздух свежий, словно открыли огромную бутылку холодной мятной газировки. Полной грудью вздохнул. Продышался, потянулся. Хотел уже вернуться, как у крыльца увидел шатающийся бесформенный силуэт. Глеб отпрянул, ногой зацепился за скамью и упал. Да как заорет. Влажная росистая трава немного привела его в чувство. Он пригляделся. С приближающейся фигуры свалились лохмотья, он увидел худенького Кирилла в светлых футболке и трусиках, с закрытыми глазами шагающего в темноту.
Глеб подорвался, понял, что мальчик ко всему прочему еще и «луноход», а пугать сомнамбул этих нельзя. Где-то слышал. Боже, почему голова человека полна всякого хлама. Что с ним делать? Глеб нервничал и шел рядом с ребенком. Решил метнуться за одеялом, которое мальчик скинул. Чтобы попытаться его поймать как в кокон, возможно, получится не разбудить. Мягко остановил лунатика, закутал в объятия и тихонько, насколько мог это сделать резкий, непривыкший ко всяким «телячьим нежностям» мужчина, понес к дому. Чтобы тот не проснулся, даже задержал дыхание. Выдохнул только когда уложил малыша. Постоял рядом, сходил за ватной периной в соседнюю комнату, на первом этаже взял воду и тетрадь. Какой тут спать? Буду дежурить. Что потом Ленке буду рассказывать, если с ним что-то случится. Включил старый торшер с потрепанным, примятым плафоном, похожим на кепку героев «Острых козырьков», уселся на полу, прислонившись к тахте, и продолжил чтение, то и дело посматривая на спящего.
«Повинюсь я, решилась. Хоть и бумага. А все одно – решимость нужна. Ты уж и свыкся вроде с тайной этой, вот бывают пятна такие, во все лицо, невус Ото называется, ходит с ним человек. Куда деваться. И мучает его, и видеть себя в зеркало не можешь. Но руки наложить – это что получается? Вооот. И живешь ты с таким собой как можешь. Так и я. А недавно нашла свои фотокарточки, фронтовые. Чудом уцелели. Одна из медсанбата с девочками. Другая с передовой, перед наступлением. Стихи вот вспомнила, как хорошо ложатся на слух, в душу западают… Все так. Война – нет страшнее суда, она и все спишет, говорят. И ей, и мне.