Алинда Ивлева – Камертон памяти (страница 6)

Элен напряглась, и обернулась через плечо.

— Подожди.

Она застыла у двери, развернулась к обер-лейтенанту лицом, боясь посмотреть в глаза. Сердце затрепыхалось, как у пойманной в силки перепелки. В городе рассказывали страшные вещи о том, что происходит с девчонками, которые задерживаются в комнатах немецких офицеров после наступления темноты. Хотя Элен и минуло уже двадцать, перспектива – стать не только прачкой, но и подстилкой немецкого офицера пугала до чертиков.

— Посмотри на меня, девочка, не надо бояться, — Генрих улыбнулся и Элен расслабилась. Подняла взгляд и подумала, какие у него удивительные глаза — не голубые, как у большинства немцев из охраны порта, а светло-серые, цвета утреннего тумана над Ла-Маншем. В его взгляде не было злости, только усталость, даже разочарование, такой взгляд Элен часто видела у своего отца, когда тот смотрел на сломанную швейную машинку.

Генрих поднялся из-за стола, не глядя на нее, и подошел к пианино. Открыл крышку. Она украдкой рассмотрела высокую, худую, чуть сутулую фигуру.

— Ты знаешь, что это? — спросил он, указывая на клавиши.

— Пианино, господин обер-лейтенант, — тихо ответила Элен, не поднимая глаз.

— О-у, это не просто пианино, девочка, — Генрих мягко провел пальцами по клавишам, но не нажал ни одной. — Это «Швейтен» тысяча девятьсот двенадцатого года. Великолепный инструмент, но соль и влажность с побережья убивают его. Медь на струнах окисляется, дерево разбухает, и теперь фальшивит. Каждый день я просыпаюсь от того, что море за окном напевает фа-диез, а этот инструмент отвечает мне фа-бекаром. Эти звуки сводят меня с ума.

Он, глядя на нее исподлобья подошел к столу, открыл крохотную шкатулку и взял небольшой, с мизинчик, металлический предмет.

— Это камертон, девочка, видела такой раньше? — офицер загадочно улыбнулся и ударил им по краю стола. Тут же подозвал Элен жестом.

Она от неожиданности забыла снять башмаки и протопала по персидскому ковру к нему. Генрих дал знак, чтобы приблизилась еще. Повторил манипуляцию, Элен вздрогнула, когда поднес камертон к ее уху. Чистый, пронзительный звук наполнил комнату, вибрируя в воздухе, и Элен показалось, что эта вибрация прошла сквозь неё, заставляя дрожать даже мелкие косточки в её ушной раковине.

— Ля, — тихо сказал он. — Четыреста сорок герц. Всё — ложь: сводки новостей в газетах, приказы коменданта, эта проклятая война и форма на мне. Всё — один сплошной фарс, девочка. Но этот звук... идеален.

Элен впервые посмотрела и не увидела в нем врага, оккупанта в сером мундире, ей на миг стало страшно от своих мыслей, нельзя сочувствовать врагу, враг — не человек. Но сейчас Мейнель выглядел несчастным и одиноким, потерянным парусником в чужом краю. И спасался от безумия с помощью кусочка стали.

— Мой отец говорит, что шум моря — музыка, которую человек настроить не может, — пролепетала Элен. Это были первые ее слова, которые произнесла в его присутствии за все три месяца работы в комендатуре.

Генрих удивленно приподнял брови и заинтересованно посмотрел на девушку. На его лице появилась почти мальчишеская улыбка — та самая, которую Аннета Клэр увидит на фотографии семьдесят лет спустя.

— Твой отец прав, — согласился он. — Море настроить нельзя, но можно настроить себя так, чтобы не слышать фальши.

Он положил камертон в деревянную шкатулку и протянул её Элен.

— Возьми это, девочка.

— Что это, господин обер-лейтенант? — Элен испуганно отступила. — Мне ничего не надо.

— Это настоящий саксонский камертон, его сделал еще мой дед. Я хочу, чтобы он был у тебя.

— Мне нельзя брать вещи у... у вас, — прошептала испуганная Элен. — Если отец узнает, он убьет меня. Местные... они подстригут мне волосы налысо и вымажут дегтем, если узнают, что беру подарки у немцев.

Генрих помрачнел, серые глаза погасли, подернулись мутным налетом, точно море перед штормом. Он положил шкатулку рядом с пистолетом на стол.

— Местные, — ответил он с горечью в голосе. — Они ненавидят нас за то, что мы здесь. И знаешь, девочка, правы твои земляки. Но они не знают, что мы, те кто способны думать, ненавидим себя еще больше.

Он повернулся к окну.

— Как твое имя? Говорю с тобой о важных вещах — о музыке, а кругом война, мы ведь можем и не увидеться.

— Элен, господин обер-лейтенант, — она скрутила юбку в узелок, обдумывая, не совершила ли ошибку, назвав имя. Не лучше ли было оставаться тенью. Девочкой.

— Иди, Элен… И не приноси мне больше эти чертовы лавандовые простыни. Лаванда пахнет смертью, принеси в следующий раз те, что пахнут ветром, — он осекся, повернулся и Элен показалось, что на глазах выступили слезы. — Если такие вообще остались в этом городе… — закончил мысль и дал знак уйти, будто возможность выговаривать слова закончилась.

Элен выбежала из комнаты, ее сабо грохотали по коридору так громко, что один из немецких офицеров выглянул из кабинета с выпученными глазами. Но в её ушах все еще звучал и вибрировал чистый, идеальный звук саксонской стали.

***

Жан-Люк Шавель ждал её у старого рыбного склада, на самом краю пирса, где волны разбивались о гранитные камни, обдавая их солеными брызгами. Жан-Люк — единственный двадцати двухлетний парень, кого не угнали на работы в Германию, если не считать калеки ушедших в леса, к партизанам. Припадая на правую ногу, вышел навстречу Элен с торца здания. В сорок первом он рухнул с крыши склада, и кто знал, что увечье станет его спасением.

Элен нравился этот нескладный парень в заношенном рыбацком свитере и кепке, низко надвинутой на глаза с фанерным чемоданчиком в руках.

— Ты опоздала, — выпалил он, когда она подошла ближе. Его голос срывался от долгого нахождения на холодном ветру. — Я думал, тебя забрали, у-ф-ф.

— Простыни сдавала, — Элен тяжело дышала, прислонившись к кирпичной стене склада. — Мейнель... опять разговаривал со мной.

Лицо Жан-Люка, обычно бледное и спокойное, побагровело. Он схватил её за плечо своими сильными пальцами настройщика.

— Что он хотел? Он трогал тебя? Если он...

— Нет! — Элен высвободила плечо. — Нет, Жан-Люк, он хотел подарить мне камертон, сказал, что память от деда, но я не взяла. И вообще, странный этот Мейнель — играет одну и ту же музыку каждый вечер. Только три ноты. До. Ми. Соль.

Жан-Люк тревожно посмотрел на море, на лице заходили ходуном желваки.

— Играет, потому что боится, и хорошо…— глухо сказал он. — В лесу у Вальмон вчера подорвали немецкий грузовик с боеприпасами. Погибли трое солдат. Мейнель знает, что скоро придет приказ о партизанах и он должен будет составить список. Десять человек из местных. Мой отец... твой отец... все мы в этом списке, Элен.

Элен почувствовала, как у нее подкосились ноги, она сползла на мокрый ящик из-под рыбы, не заботясь о том, что провоняет старый плащ.

— Что нам делать, Жан-Люк? Что делать? — закрыв лицо руками, заплакала. Длинные светлые волосы выпали из-под вязаной шапки.

Жан-Люк обеспокоенно присел перед ней на корточки, схватил в объятия девушку, его лицо оказалось совсем близко. Элен вытерла слезы краем рукава, взглянула в темные глаза, цвета потемневшего мха. Заметила ранние морщинки в уголках рта, обветренные щеки, взгляд злой, упрямый, но смотрел на неё с такой нежностью, от которой становилось одновременно спокойно и больно.

— Мы уйдем, — тихо, но уверенно прошептал он. — Скоро, — Жан-Люк взял Элен за руку. — У меня припрятана лодка в пещере под скалой Сен-Никола, — он поправил ее волосы длинными пальцами. — Слышишь? Я починил мотор, нам нужно только дождаться, пока утихнет ветер и мы переправимся в Англию. Там у меня дядя, в Портсмуте. Мы будем свободны, Элен. Там мы сможем просто жить.

— А как же наши родители? — испуганно прошептала она в ответ.

— Если мы останемся, мы погибнем вместе с ними, — Жан-Люк взял её руки в свои, ладони были на удивление теплыми, сухими, пахли деревом и воском. — Ты веришь мне?

Элен посмотрела в его карие словно шоколадный ганаш глаза и увидела в них жизнь — хоть хромую, но настоящую, пусть фальшивую, без идеального строя, но эта жизнь была понятна ей. Понятна так же, как этот город, как и серое, бушующее море, пахнущее водорослями.

— Верю, — сказала она.

Жан-Люк потянулся к ней и мягко ткнулся губами в её приоткрытый рот. Конечно, не о таком первом поцелуе мечтала Элен — соленом от брызг и слез, пахнущем рыбой, ветром и скорой смертью, которая ходила за ними по пятам.

В этот момент из комендатуры в конце пирса донеслись мерзкие дребезжащие звуки пианино. До. Ми. Соль на повторе. Они звучали медленно, неуверенно, словно кто-то пытался наощупь найти дорогу в темноте.

— Жан-Люк, я не могу…— Элен отстранилась, встала с ящика и побрела прочь.

Глава 4. Мятный ликер

Аннета смотрела на пожелтевшую клавишу на столе, покрытую невидимой липкой пленкой, что образуется на долго лежавших вещах в жилище курильщиков, и думала: «Что она здесь делает?»

Она не должна была здесь находиться. Вся её жизнь выстроена с почти маниакальной аккуратностью по завету её покойной матери. Жизнь по расписанию, по плану и распорядку. Возможные события расчетливо разложены на виртуальных полочках как специи в мамином кухонном шкафу — строго по алфавиту, от аниса до шалфея, от замужества до появления детей, — теперь эта жизнь казалась чужим, наспех нарисованным чертежом, который забыли заламинировать, и первый же дождь смыл его, оставив лишь грязные разводы на серой бумаге.