Алинда Ивлева – Камертон памяти (страница 7)

— Вы хотите сказать, что моя бабка — та самая пропавшая Элен? —собственный голос показался ей чужим, слишком тонким для этой огромной, пахнущей остывающим печным углем залы, а зелёная лампа над столом покачивалась от каждого сквозняка, рождая на стенах длинные, качающиеся тени, похожие на водоросли под водой. — Я не знаю, что делать с этой информацией, и даже не могу уехать отсюда из-за размытой дороги на Руан.

Марк ответил не сразу. Он раздражающе медленно повернулся, отчего Аннета едва удержалась, чтобы не подскочить к этому деревенщине, актеришке, игравшему худшую свою роль в провинциальном театре, и отвесить ему пощечину, встряхнуть его хорошенько, и выбежать прочь. В штормовой ветер. Но усидела на стуле, сражаясь с лихорадочной дрожью в во всем теле. Она допила в несколько глотков пиво и торжествующим взглядом стукнула пустой бутылкой по столу. Хмель ударил в голову, Аннета икнула и хихикнула, подумала, что в этот момент ведет себя как рыбак, сошедший только что на берег, от радости завалился в ближайшую таверну и бузит. Ну нет, материться я точно не буду. Пусть важничает. Индюк!

Бывалый моряк в ее теле успокоился, стало теплее, вернулась рассудительная девушка, способная без эмоций обрабатывать любую информацию и перепроверять, прежде чем делать выводы. Марк взял двумя пальцами клавишу, поднес к лампе и внимательно рассмотрел, покрутив со всех сторон. Аннета наблюдала. Эта не намеренная медлительность выдавала в Маркусе человека, привыкшего часами сидеть над документами. Он положил список комендатуры обратно в папку, вместо шелеста бумаги в тишине ей почудилось, что где-то из щели выползает гадюка, шурша чешуей.

— А что вас так шокировало, Аннета? — сказал Марк, проходя мимо нее к барной стойке.

Звякнули бутылки в холодильнике, он достал еще одну для нее, поставил на стол, сел напротив, приподнял плафон с крепдешиновой зеленой тканью и направил на Аннету. От неожиданности и яркого света в упор она расчихалась. Марк откупорил пиво, подвинул еще ближе: — Будьте здоровы, мадемуазель Клэр. Аннета уловила нотки сарказма.

Он уставился на неё не мигая прозрачными, как вылизанное штормом стекло, глазами, в них не было ни сочувствия, ни злости, — лишь холодная неизбежность. С этой же неизбежностью волна за волной бьётся о меловые кручи Фекана последние десять тысяч лет.

— Возможно, вам отомстило ваше же увлечение. Вы думали, что можно просто прийти в чужой дом, покопаться в чужом белье, развесить его напоказ, получить свои три процента от стоимости развалин и вернуться в Париж, к своим мертвецам, которые лежат на Пер-Лашез под мраморными плитами и не мешают вам пить утренний кофе? А здесь неувязочка вышла. Да?

— Я простоо делаю свою работу, месье Маркуус, ну а вы разве не занимаетесь те-ем же? — она сделала глоток и поняла, что от голода начала пьянеть быстрее, чем ожидала.

О-о, уже тяну гласные, как резинку, но этот сноб все равно ничего не заметил. Он упивается своей важностью, вид, будто владеет всеми тайнами Фекана. Куда там — всей Нормандии!

— Мадемуазель Клэр, знаете, вода ничего не держит в себе слишком долго, а воды, как вы заметили, здесь… — он посмотрел в окно, будто хотел заручиться поддержкой стихии. — Вода кругом. И все тайны сорок четвёртого очень скоро всплывут. Помяните мое слово, — он удовлетворенный сказанным, отпил пиво.

Аннета поднялась со стула так резко, что дряхлые деревянные ножки взвизгнули, оцарапав пол, и этот звук отозвался в висках острой болью. Именно эту жуткую головную боль испытывала в детстве, когда мать заставляла часами играть гаммы на расстроенном пианино в их ледяной парижской квартире.

Ей хотелось убежать от этого напыщенного музейного работника, разговаривающего как Сенека. Но куда? Не в тесную каморку под крышей, где вода из цинкового таза уже растеклась, наверняка, по всему полу. Наружу? Под ливень, который нормандцы называют дождиком, но на самом деле — это лавины воды, поливающие окрестность Ла-Манш точно из брандспойта, забивающие лёгкие солью и мелом.

Но ноги ее приклеились к дощатому полу, налились свинцовыми грузилами, что отливали для рыбацких сетей в порту. Марк закурил, пуская дымовые колечки перед собой, словно по-прежнему, как и до ее прихода, находился в баре один.

— Получается, клавишу принес он? — прошептала Аннета, не сводя глаз с пластикового бруска на столе. — Почему именно клавиша? Жан-Люк... он, получается, знал, что я приеду. Нотариус отправлял ему письмо полгода назад, но мою фамилию не упоминал. Я же занимаюсь мертвыми, вы же так говорили. Аннета забавно икнула и уселась на стул, тот недовольно охнул.

— Это не его почерк, — Марк пододвинул стул поближе, от его вязаного свитера пахнуло псиной, и табаком. Она отстранилась, сморщив нос. Но Марк опять не среагировал. — Посмотрите на букву «л». Она с петлей вверху, так пишут те, кто учился в немецких школах в тридцатых годах, я много изучал документов того времени. Жан-Люк писал иначе — буквы были округлые, широкие. Больше скажу, уверен, что клавиша от «Блютнера», который стоял в офицерском клубе. Инструмент разбили в сорок четвёртом, когда наши ребята из Сопротивления ворвались туда после ухода гарнизона. Они крушили всё подряд, не пощадили даже довоенный Хеннеси, рвали шёлковые обои, а пианино... Они его просто выбросили со второго этажа из окна. Жан-Люк потом три дня собирал обломки и эти клавиши, говорят, тоже подобрал, складывал в свой фанерный ящик. Зачем, не знаю.

— Чтобы одну из них оставить для меня, — Аннета протянула руку. Но тут же отдернула будто от тлеющего угля выпавшего из печи, будто боялась, что прикоснется и этот мёртвый предмет заставит её почувствовать нестерпимую лихорадочную дрожь. Она снова поднимется от кончиков пальцев на стопах и засядет комком в горле. — Нет, не для меня… для моей матери.

— Ирония судьбы, вы генеалог, и ничего не знаете о судьбе собственной матери. Интересно, ваша мать возвращалась сюда? — в голосе Марка Аннета не уловила издевки, скорее, чувствовала глубокое сочувствие. Он смотрел на неё точно психиатр на пациента, впервые произносящего вслух имя своего насильника. Мысленно поблагодарила его за способность сдержаться и не лезть под кожу с расспросами, не добивать, не прижимать к стене упреками, даже если очень хотелось.

— Нет. Точнее, думаю, что не была. Но какое имеет значение теперь все что я знала и думала до… — Аннета мотнула головой. Светлые волосы, всё ещё влажные от дождя, хлестнули её по щекам. — Мама ненавидела провинцию, твердила при случае, что за пределами парижской кольцевой начинается царство навоза и неграмотности. Она никогда даже не упоминала Фекан. Правда, когда шёл сильный дождь, закрывала все окна в квартире, даже если было душно, и играла этот проклятый ноктюрн Шопена, так неистово, словно пыталась заглушить какой-то звук снаружи. Я думала, она боялась грозы, понимаете? Теперь понимаю, наверное, пыталась забыть, не слышать этот шорох гальки у Ла-Манша, который увезла отсюда в сорок седьмом. Да?

Аннета не ждала ответа, что Марк может сказать… ведь он сам был частью этого молчаливого заговора мертвецов, который оберегал Фекан от чужаков, и от нее. Здесь все повязаны въевшейся в камни тайной, соленой, слезной: и мадам Жервез, пытающаяся вымыть из дома Жана-Люка запах страха перед ее приходом, и Ле Галль, запивающий кальвадосом воспоминания об отце, расстеленном немцами.

— Марк, а как попасть в ваш архив? — выпалила она, впервые решение пришло к ней вопреки генеалогическому расчёту. Аннета запахнула куртку на молнию, исполненная намерения отправиться в дорогу немедленно. Никогда еще по зову сердца не испытывала желания тащиться в бумажный дом. —Я не буду ждать утра. В вашей комендатуре, ой, хотела сказать, в общем, вы поняли... там ведь должны быть другие документы. Должно быть хоть что-то об Элен Дюран. О том, почему она отказалась от ребёнка. Почему она оставила мою мать в приюте.

Марк с безразличием посмотрел на старые часы в деревянном корпусе на стене — почти десять вечера. Конечно, кому охота в штормовой ливень выходить из теплого бара.

— Архив закрыт, мадемуазель Аннета, да и там нет электричества с прошлого четверга, как залило подвал. И там темно как в брюхе кита, боюсь, через полчаса у вас начнётся мигрень.

Марк посмотрел с едва сдерживаемой улыбкой на Аннету, вскочившую со стула. Понял, что сдаваться она не привыкла, добавил: — О, забыл, архив полон мышей.

— Ну вы смеетесь, откуда в архиве, где кроме бумаг и плесени только очумелые призраки — взяться мышам. А мигрень у меня всегда, когда напала на след, — она схватила клавишу со стола, сунула в карман и с видом победившей амазонки пошла к двери, не оборачиваясь. Знала, что Марк пойдёт за ней. Она ему не предоставила выбора, потому что его собственное прошлое тоже скрывалось в папке с двуглавым орлом, и он тоже хотел знать, почему его дед выжил в ту ночь, когда остальные девять человек остались у стены Сен-Никола навсегда.

Аннета накинула капюшон, затянула потуже завязки на шее, подождала на выходе пока Марк, натянет ветровку и шапку. Распахнула дверь и обомлела. Дождь выключился как по команде. В душе она порадовалась: не так уж и не любит Фекан чужаков. Или тут другая причина… Аннета – вовсе не чужая.