Алинда Ивлева – Камертон памяти (страница 8)

Загадочная парочка шла по ночному городу молча, пригнув головы от ветра, который рвался с запада, утаскивая за собой на аркане тяжёлые, пахнущие гнилой капустой и йодом облака брызг из гавани.

Фекан казался вымершим, как после чумы. О тех временах Аннета читала предостаточно в архивных хрониках Руана, именно так описывался вымерший город: тёмные, узкие улицы из мокрой брусчатки, зажатые с обеих сторон серокаменными фасадами, в лужах отражались редкие, качающиеся на проводах фонари, только горели они не от масла как в средние века, гнетущая тишина, изредка лишь тявкали где-то вдалеке бродячие голодные псы. Только людей в черных масках и остроконечных капюшонах не встретили, как и уборщиков трупов. Из-под ворот некоторых домов вытекали тонкие струйки грязной воды, унося с собой обрывки старых газет и рыбью чешую, тускло поблескивающую в темноте, будто серебряные монеты, брошенные нищим. Аннета махнула головой, отогнать разбушевавшуюся фантазию. Марк был сосредоточен на своих мыслях, он снова ничего не заметил.

***

Музей располагался в осевшей пристройке аббатства Бенедиктинцев — огромного, мрачного здания из тёмного камня, которое возвышалось над городом выброшенным на берег левиафаном. Его узкие готические окна издалека темнели и напоминали поминальные свечи, а из водосточных труб с оглушительным рёвом хлестала вода, разбиваясь с треском о монолитные плиты двора.

Массивную железную дверь Марк открыл с третьей попытки, ключ заедал, проскакивал пазы, клацал и казался Аннете самым честным звуком в этом городе, где люди разучились говорить правду.

Внутри пахло так, как во всех провинциальных архивах мира: старой кожей, сухим клеем, сырой штукатуркой и сладковатым запахом разлагающейся бумаги, который Аннета прозвала «пылью тщеславия». Этот запах мгновенно успокоил её, вернул ей профессиональное хладнокровие, его она чуть не потеряла на кладбище. В мире документов всё было проще и понятнее. Бумага не плачет, не чувствует холода и не пытается казаться лучше, чем она есть. Ее задача хранить информацию.

Марк снял с гвоздя у входа и зажёг латунный фонарь. Жёлтый, колеблющийся круг света выхватил из темноты бесконечные ряды деревянных стеллажей, забитых картонными папками и перевязанными грубой бечёвкой. На некоторых папках были видны написанные тушью от руки номера и даты, уходящие в девятнадцатый век.

— Сюда, — Марк повёл её в глубь помещения, туда, где потолок становился совсем низким, а стены выложены грубым, неотесанным плитняком. Спустились еще ниже по грубым ребристым ступеням в полуподвал. Аннета почувствовала, что здесь было значительно холоднее, и из каждого угла веяло сквозняком, нос тут же потек. — Документы времен оккупации хранятся отдельно. Наш бывший мэр, месье Лефевр, в пятидесятых пытался их сжечь — говорил, что они только бередят старые раны, но мой отец... тогда работал тут ночным сторожем. Перетащил эти коробки сюда, в самый дальний угол, за стеллажи с книгами церковных десятин. Он говорил, что пока у тебя что-то болит, значит, что человек еще жив.

Марк поставил фонарь на растрескавшийся дубовый стол со слоем пепельного цвета пыли.

— Вот они, — Марк перетащил одну за другой несколько коробок и потеребил нос, сдерживая чих, задержал дыхание.

В этот момент он показался ей таким милым. Своим. И совсем не похожим на мужлана, деревенщину, каким увидела его впервые.

Перед Аннетой возникли на столе лишь три, самые большие, местами покрытые тёмными разводами от сырости. От них пахнуло застарелой гарью, догадалась, короба — ветераны, пережившие пожар.

Она вытащила из-под стола и села на скрипучий деревянный табурет, пальцы потянулись к верхней коробке.

— Марк, могу спросить? — тихо сказала она, не глядя на него.

— Ну вы смогли старого и ленивого феканца сподвигнуть на ночные приключения, так что да… лучше соглашаться, а то мало ли что еще придумаете, — он посмеялся, достал нож из кармана, надрезал веревку, и открыл крышку ближайшей к нему коробки.

— Вы действительно верите, что немецкий офицер просто устал расстреливать людей и поэтому ваш дед выжил? Странно как-то решить это. Убив девятерых безоружных только что… — Аннета уже была увлечена разбором папок и не заметила, как Марк обошел стол и встал за её спиной, прислонившись к стойке деревянного стеллажа.

Она подняла глаза и не обнаружив его перед собой, вздрогнула. Обернулась, схватив фонарь. В полумраке его лицо казалось выстроганным из голого ствола самшита, и только светлые глаза блестели, отражая дрожащее пламя.

— Мой дед никогда не рассказывал об этом дне, — Марк говорил, словно читал эпитафию на надгробии. — Но бабушка рассказал, когда он вернулся домой в то утро, от него пахло хорошим немецким одеколоном и... мятой. Так несло от немецких офицеров, когда пьянствовали мятным в клубе, очень уважали они мятный ликер. Гадость редкостная, доводилось попробовать. Он пришёл, сел у печи, снял мокрые ботинки и молча вытащил из кармана три серебряные рейхсмарки, гордо положил на стол и заявил: «Мы теперь богаты, Жаннет. Нам больше не нужно красть рыбу у немцев». И после этого не произнёс ни слова о войне. До самой смерти.

Аннета не нашлась что сказать и сосредоточилась на папке, проложенной тонкими листами папиросной бумаги — копиях доносов, написанных местными жителями в комендатуру. Взяла аккуратно в руки лист, чернила местами расплылись, превратившись в блеклые фиолетовые кляксы, но почерк... почерк аккуратный, будто писал школьник, старающийся получить хорошую оценку у строгого учителя.

«Довожу до вашего сведения, что вдова Леблан скрывает у себя в сарае двух кур, не зарегистрированных в муниципальном управлении...»

«Сын рыбака Дюшана каждую пятницу уходит на лодке в сторону скал Сен-Никола, хотя выход в море после шести вечера запрещён...»

«Жан-Люк Шавель, настройщик, слишком часто задерживается в доме Элен Дюран после того, как её отец уезжает на рынок в Вальмон...»

Аннета замерла. Её палец остановился на последней строчке.

Глава 5. Анри

На доносе не было прописано число, лишь штамп комендатуры Фекана с датой синел внизу: «12 сентября 1943 года». И еще, чуть ниже, карандашом, по-немецки, разлапистым почерком:

«Z.A.» (В дело). И подпись: «Мейнгель».

—Получается, он знал, — прошептала Аннета. — Генрих Мейнгель знал, что Жан-Люк ходит к Элен.

— Конечно, знал, — Марк подошёл ближе, его тень накрыла стол, погасив часть света от фонаря. — В маленьком городе невозможно что-либо скрыть, а тем более кто с кем любовь крутит. Особенно если один из двоих — хромой, а она — дочь самого зажиточного фермера в округе, и при этом стирает бельё немецким офицерам. Мейнгель не дурак, все же офицер Абвера, его работа — знать, кто с кем спит, и кто кому продаёт краденый бензин.

Аннета согласно кивнула и пролистала сшитые документы. Бумага шуршала под её пальцами гречишной лузгой. Она любила этот звук: сразу вспоминая или любимую подушку, или работу.

Неожиданно внимание привлек бланк. Свидетельство о рождении, выданное приютом при аббатстве Бенедиктинцев от 14 августа 1945 года.

«Ребёнок женского пола, родившийся 12 августа 1945 года. Мать: Элен Дюран, девица, двадцати двух лет. Отец не указан. Ребёнок зарегистрирован под именем Тереза-Элен Дюран».

К свидетельству приколота ржавой скрепкой записка на клочке плотной бумаги, вырванном, скорее всего, из блокнота. Аннета поднесла документ поближе к глазам. Бумага вержированная, с водяными знаками в виде короны. Такую использовали только для официальных бланков немецкой администрации. На записке прочитала всего три слова по-французски:

«Я вернусь за тобой. Наш секрет нота Ля».

Без подписи. Только карандашный набросок крошечной скрипки. Точно такую же в виде инкрустации Аннета видела на крышке вишнёвой шкатулки с камертоном.

Аннета закрыла лицо руками. Марк, коснувшись слегка ее плеча забрал выпавший из рук документ, впервые заметив, как собранная парижанка превращается на глазах в испуганную девочку, мать которой запрещала плакать под звуки Баха. И Аннета не плакала, лишь прятала лицо, чтобы скрыть эмоции.

— Значит, слухи подтвердились… — задумчиво произнес Марк.

— Да, выходит отец моей матери... Мейнгель, а не Жан-Люк. Черт побери, я — внучка фашиста. Я отказываюсь это принимать, — и тут плотину будто прорвало. Аннета рыдала взахлеб.

Марк положил тяжёлую руку с отсутствующей фалангой ей на плечо, и по-отечески похлопал, в этом движении не было и намека на что-то плотское. «Он вовсе не сухарь, подумала Аннета, — Марк просто не умеет проявлять чувства».

— Теперь вы понимаете, мадемуазель Аннета? — тихо спросил он. Осторожно, будто антикварную лампочку с угольным элементом накаливания вытащил из цоколя, развернул ее. — Почему этот город так долго молчал? Почему Жан-Люк не уехал в Англию? Почему он остался здесь, одинокий инвалид, и продолжал настраивать инструменты тем, кто плевал вслед? Он всегда любил только Элен. Он, конечно, знал, что она забеременела от немца, как и то, что этот немец... Генрих Мейнгель. И в курсе был, что именно он приказал расстрелять партизан, среди которых был отец Элен. И всё равно остался, забрал малышку, вашу мать, когда Элен отказалась от неё, пытался растить её сам, но местные ... не дали бы жить ребёнку немецкой подстилки. Понимаете? Чтобы спасти девочку, чтобы её не подстригли налысо на площади, как это сделали со всеми девчонками, которые спали с оккупантами в сорок четвёртом, Жан-Люк отдал ее на воспитание человеку из Орлеана.