Алинда Ивлева – Камертон памяти (страница 10)

Мейнгель расцеловал кончики ее пальцев и подошёл к столу, достал бланк с двуглавым орлом и печать из верхнего ящика, уверенным, летящим почерком написал:

«Приказ о расстреле заложников в связи с актом саботажа в порту Фекана от 14 ноября 1944 года. Привести в исполнение незамедлительно. Обер-лейтенант Г. Мейнель».

— Неужели ничего не изменить? Ты убьешь моего отца? — Элен раздирали чувства, она никогда не сможет залатать дыру в сердце от боли утраты. Утраты двух близких людей в один день.

— Зато спасу нашего ребенка. Я сделал выбор и за твоего отца, имел честь говорить с ним, если смерть — цена спасения дочери — он готов.

Мейнгель поставил в конце приказа подпись с размашистым завитком на конце, похожим на оборванную струну.

— Иди, Элен, — сказал он, не поднимая глаз от стола. — И не оборачивайся. Лучше послушай, море сегодня поёт фа-диез — неподходящая нота для прощания.

Элен выбежала из комнаты, ее толкали разбегающиеся как тараканы от «Циклона Б» испуганные вояки. Она ненавидела оккупантов с такой же силой, как любила одного из них. Ведь дурочка не знала, что средством дезинфекции, названным в честь атмосферного явления, убивали людей в газовых камерах.

Генрих Мейнгель метнулся к пианино, распахнул крышку и вдавил три клавиши одновременно. До — Ми — Соль. С этого аккорда начиналось обучение игре на фортепиано во всем мире. До — Ми — Соль. Летел прощальный аккорд Генриха Мейнгеля к Элен. Чистый, глубокий звук, без фальшивой интонации. Словно дерево и латунь на мгновение забыли про соль Ла-Манша и зазвучал так, как звучал в мастерской его деда в Клингентале в тридцать восьмом году.

Генрих минут десять лупил по клавишам. Резко остановился, будто силы покинули его, вытащил из кармана пистолет, погладил вороненую сталь, бережно положил его на клавиши и задул керосиновую лампу. В комнате стало совсем темно, и только море за окном продолжало ворчать, вымывая из берегов Нормандии остатки человеческой памяти.

Глава 7. Резонанс

Аннета шла позади Марка и думала, что здесь, в подвале аббатства Бенедиктинцев время точно сочилось сквозь известняковые плиты вместе с грунтовой водой высолами, похожими на седые пряди. Латунный фонарь в руке Марка нервно моргнул, прежде чем снова разгорелся ровным, ржаво-физалисовым пламенем. Аннета услышала где-то внутри себя многоголосье — тысячи монахов молились в кельях, может от усталости? В тот же миг появилось ощущение, что все ее парижское прошлое растворилось в этом заточении, где навеки поселилась вековуха-темнота вместе со старыми бумагами.

Зажатый в ладони камертон уже не казался холодным. Аннета боялась выпустить его из руки даже на мгновение, теперь он впитал тепло и влагу её пальцев, став ее смыслом, продолжением тела и нервной системы, все в ней вибрировало в унисон с этим крошечным двузубым тюнером из саксонской стали.

— Вы дрожите? Вам холодно? — Марк будто почувствовал ее состояние, и коснулся локтя. Его голос отразился эхом от низкого каменного свода, и звучал непривычно глухо, словно сырость, пожирающая стены, поглотила и высокие частоты, оставляя лишь давящий на барабанные перепонки бас.

— О, нет, от всех этих последних новостей буквально потряхивает, — Аннета высвободила руку, подняла глаза, пытаясь разглядеть его лицо, разгадать, не кроется ли угроза или насмешка в его заботе. Но увидела на скулах, на подбородке, щетинистом и чуть скошенном, корявые тени от фонаря. И в этой игре тьмы со светом его обветренные скулы казались уже не вытесанными из дерева, а кремневыми, из него с давних времен нормандские рыбаки строили дома. Только этот камень выдерживает натиск зимних штормов. Она приблизилась и почему-то шепотом спросила: — Знаете, Марк, во мне будто что-то перемкнуло. Не знаю, как лучше выразиться. Вот был во мне внутренний камертон, он улавливал и отделял правильное от неправильного, чужака от своего, и бац, все… Я физически ощущаю, что потеряла эту способность. А у вас бывало такое — когда не знаете, туда ли идете?

Марк наклонился, почти к уху, обдав горячим дыханием щеку и шею: — Бывало. И не раз.

Они застыли перед выходом, Аннета вцепилась в рукава его куртки, Марк поддерживал ее, словно балансировали на краю утеса — разомкнуть объятия смертельно опасно.

— Мама внушала всю жизнь, что фальшь, без разницы в чем — грех, и искупить его можно, о-ла-ла, чем же еще! только трудом. Сначала бесконечные повторы пассажей, пока пальцы не собьются в кровь. Представляете, иногда играла с закрытыми глазами, чтобы на клавишах не видеть эти бурые пятна. И так во всем! Я жила по жесткому правилу: доведи до конца начатое, не ври, — выдохнула Аннета исповедь.

Марк молча выслушал, не перебивая. Лишь едва касаясь, провел ладонью по ее влажным волосам.

— Нам нужно идти, — наконец сказал он и распахнул дубовую дверь. Пара вышла в шторм, он мгновенно принял их в свои ревущие объятия.

Аннета обернулась. Померещилось, что папки с отчетами, доносами, справками ожили, и встревоженно зашуршали бумажными крыльями вслед. Качнула головой, пытаясь отогнать наваждение, накинула капюшон. Разговаривать в такую непогоду бессмысленно. Не сговариваясь, молча ускорились к отельчику, Марк не выпускал ее руку. Аннете это нравилось, но не больше. Забота о гостье или коллеге — норма. Или как повезет?

В холле гостиницы Марк учтиво попрощался, махнув рукой Ле Галлю, борющемуся со сном с помощью чтения газет. Аннета уже направилась к лестнице, когда новый напарник по розыску окликнул:

— Аннета, а не хотите завтра навестить Анри?

— Анри? — ноги подкашивались от усталости, а мозг выдавал бредовые ассоциации, решила, что Марк опять зовет ее на кладбище.

— О нет, спасибо! В другой раз, — пробурчала она.

Марк подошел к стойке, что-то шепнул Ле Галлю, тот нахмурил ворсистые брови, но протянул бумажный пакет. Для постоянных гостей, приезжающих в неурочный час, были заготовлены сухие пайки. Он догнал ее, вручил перекус, и нерешительно продолжил: — Так я заеду? Отведу вас позавтракать и поедем к Анри. Он живёт за старым маяком. Это прям на краю утеса, живописно, но в такую погоду туда трудно добраться пешком. Если не против, заеду около одиннадцати утра. Как раз успеем до отлива, иначе вода отрежет путь по нижней дороге.

***

Аннета встала гораздо раньше, чем за ней приехал Марк. Быстро почистила зубы, хорошо, прихватила с собой пасту и щетку, посмотрела в треснутое зеркало, к черту приметы, отшатнулась — не узнав курносую дамочку с вмятинами по всему лицу, синяками под глазами и взъерошенными волосами. Вроде и спала, не ворочалась, не вставала, чего давно не было, а все равно не выспалась. Вид соответствующий.

Когда в дверь постучались, Аннета уже накинула канареечную куртку и была во всеоружии. Из нее вышел бы легионер что надо, собиралась со скоростью солдата по тревоге, никаких опозданий и капризов. Мама была бы ей довольна. На пороге стоял Марк, осоловелые, но полные жизни глаза. Рубашка, ого, неужели снял это вязаное рубище! Джинсы, конечно, оставляли желать лучшего, даже в бродяги, найдя их в помойном баке, и то побрезговали. Зато Марк благоухал нишевым парфюмом, надо же, удивил. Правда мшистый запах, перемешанный с оттенками выделанной кожи и хвои и сандала ее, скорее настораживали, но этот аромат определенно ему шел. И гораздо приятнее того, чем пах накануне.

Марк привез в Аннету в лучшее кафе — «Le Cercle» на площади Пляс-дю-Пти-Марше. Они уселись у окна во всю стену, туристов осенью было совсем мало. Стекло покрылось испариной, сквозь мутную пелену прорисовывались мачты прогулочных яхт в гавани Алебастрового берега. Ветер с Ла-Манша хлестал в стены старого здания так отчаянно, будто рвался внутрь, но хозяева не пускали. Дребезжала посуда на полках, а ложки позвякивали с каждым порывом. Марк, привыкший к местным ветрам, не реагировал, впрочем, это его обычное состояние. Аннета же чувствовала себя неуютно.

— Не нравится? — все же заметил ее нахохлившийся вид, когда оторвался от меню. — Хочу выбрать для тебя что-нибудь исключительно из феканской кухни.

— Доверюсь вашему вкусу, — она поерзала на пластиковом холодном стуле.

Через несколько минут, как ушел официант подали круассаны в крохотной плетеной корзинке под плотной клетчатой салфеткой и кувшин с водой. Аннета бесцеремонно схватила один. Голод — не тетка! Надкусила плотное тесто, отяжелевшее от сливочного масла. Слоистая корочка осыпалась на стол, Марк улыбнулся. Разломил свой круассан, обмакнул в жестяную тарелку с расплавленным соленым маслом. Аннета повторила ритуал, масло медленно таяло во рту, оставляя на языке странный, едва уловимый привкус водорослей. Она не успела доесть, как принесли горячий шоколад в высоком керамическом бокале. Отхлебнув с закрытыми глазами густой, как расплавленный ганаш напиток, оставляющий маслянистый след на стенках посуды, открыла глаза и взглядом поблагодарила спутника за доставленное удовольствие.

— Приятного аппетита!

Марка отпил черный кофе из пузатой белой чашки и доел круассан.

— Сейчас нам принесут королевский суп, нужно хорошенько заправиться, мучного хватит по такой погоде на час.

Он дал знак официанту. И на столе уже в чугунном горшке на деревянной подставке, как на троне, тихо булькало цвета слоновой кости густое варево. Сверху золочеными разводами поблескивало растопленное масло. Марк перемешал большой ложкой густую уху, достал крупный кусок палтуса, с ложки соскользнули обратно ярко-оранжевые хвостики креветок, темно-зеленые мидии в раковинах и кубики картофеля. В нос ударил запах моря, мокрого дерева рыбацкой пристани, йода и сладковатого аромата увядающих цветов, и только потом — нотки тимьяна, чеснока и крепкого нормандского сидра, в котором тушилась основа. Роняя слюнки, Аннета подвинула пустую тарелку. Марк оценил ее здоровый аппетит и налил порцию побольше. Она за обе щеки наслаждалась кухней. закусывая хрустящими тартинками.