Алинда Ивлева – Камертон памяти (страница 5)

— Под каким? — Аннета чувствовала, что на пороге раскрытия тайны.

Марк открыл папку и нашел потрепанный лист с орлом, свастикой и синей печатью, верхняя часть документа заполнена немецкими буквами. Ниже дублировался текст на французском, от руки. В верхнем правом углу место для фотокарточки. Она отсутстовала.

— Это список вольнонаемных рабочих, допущенных к обслуживанию немецких офицерских клубов в Фекане и Дьеппе за 1943-й год.

Он провел пальцем вниз по списку имен, напечатанных на пишущей машинке с характерным немецким шрифтом. Палец остановился на строчке:

«Менье Жан. Настройщик. Спецпропуск 412. Допущен в зону "А"».

— Это его настоящее имя? Неужели он работал на них? — почти шепотом произнесла Аннета.

— Все на них работали, — Марк пожал плечами, и в этом движении было столько нормандского фатализма, что Аннете стало не по себе. Он встал, зашел за барную стойку и достал из маленького холодильника две бутылки светлого пива. Открыл, одну поставил перед собеседницей и как ни в чем не бывало продолжил, отхлебнув из своей: — Кто-то пек им хлеб, кто-то чистил их сапоги, кто-то стирал их белье. Но Жан-Люк... он был особенным. Он настраивал инструменты в их штабах и слышал разговоры. Жан-Люк всегда был в курсе, когда офицерье напивалось и болтало лишнее — идеальный шпион или идеальный предатель. Зависит от того, с чьей стороны посмотреть.

Аннета вспомнила о фотографии светловолосого солдата с собакой на фоне белых скал.

— А Анри? — спросила она. —Я не про вашего деда. Меня интересует немецкий солдат по имени Анри. Вы случайно не встречали это имя в документах?

Марк посмотрел на нее с удивлением. Его глаза сузились.

— Откуда вы знаете про Анри?

Аннета помедлила долю секунды в нерешительности. Внутренний голос нашептывал, что раскрывать сразу все карты незнакомцу, хоть и симпатичному — глупость несусветная. Но Аннета прежде всего генеалог, чаще прислушивалась к профессиональной чуйке: в ее деле кредит доверия выдают редко и малыми траншами — промедлишь, и счёт закроют навсегда.

Она достала из сумки полиэтиленовый пакет, вытащила конверт с фотографией и положила ее на стол рядом со списком рабочих. Марк вгляделся в лицо задорно улыбающегося парня на снимке. Его пальцы сжали край стола так, что побелели ногти.

— О боже, — тихо выдохнул он. — Это же Генрих. Генрих Мейнель. Обер-лейтенант Абвера. Это он руководил службой безопасности в порту Фекана в сорок третьем.

— Мейнель? — Аннета мгновенно вспомнила гравировку на камертоне: «A. Meйнель. Kлингенталь. 1938». — Это его камертон? Его семья делала музыкальные инструменты? — она тут же достала из пакета и раскрыла крохотный футляр и поднесла ближе к Марку.

— Клингенталь — это город музыкальных мастеров в Саксонии, — Марк кивнул, не отрывая взгляда от фотографии. — Мой дед говорил, что этот парень, Мейнель, был странным фашистом. Он ненавидел войну и постоянно таскал с собой этот камертон, говорил, талисман, а иногда заставлял местных девчонок петь старые немецкие песни. Нес чушь, что-то вроде: «Ла-Манш фальшивит, и его нужно настроить». Чудак, одним словом. Местные называли его безобидным пацифистом, помешанным на музыке. До тех пор, пока в ноябре сорок четвертого он не приказал расстрелять тех людей.

—Это он приказал? — Аннета почувствовала, как внутри нее будто что-то оборвалось. Романтический образ мальчика со снимка, который улыбался ветру, рассыпался меловой крошкой.

— Он, — Марк кивнул. — Подпись под приказом о расстреле принадлежит ему. Я видел этот документ в архиве департамента в Руане. «Обер-лейтенант Г. Мейнель».

Они замолчали, позабыв о пиве и времени. Бар захватила тишина, под тряпичным зеленым торшером помигивала лампочка и лишь ветер, воющий за окном, нарушал молчание. Аннета сунула руку в карман ветровки и сжала в кулак клавишу, немного помедлила и все же выложила на стол.

— Это лежало на могиле Жана-Люка. Сегодня вечером. Кто-то положил её туда перед моим приходом.

Марк взял кусок пластика, перевернул, прочитал надпись и нахмурился еще сильнее.

— «Клэр». Это ваша фамилия?

— Да.

— Ваша семья никогда не жила в Фекане?

— Моя мать родилась в Орлеане, — Аннета покачала головой. —Хотя… она была учительницей музыки, но…

— Ваша мать играла на пианино? — Марк перебил её, а в голосе появились резкие нотки, почти обвиняющие.

— Да, я же говорю, она преподавала музыку. В консерватории.

— Как её звали? Полное имя.

— Тереза Клэр. Но её девичья фамилия... — Аннета осеклась.

Она хорошо помнила, что написано в свидетельстве о рождении матери, потому что оформляла документы на наследство после её смерти.

«Тереза-Элен Клэр».

Мать никогда не пользовалась вторым именем, говорила, что звучит оно слишком провинциально.

— Элен, — тихо произнесла Аннета и почувствовала, как взмокли под мышками и пересохло в горле. — Её звали Тереза-Элен.

Марк медленно поднялся из-за стола, подошел к окну, за которым сквозь потоки воды едва угадывались силуэты портовых кранов, похожих на гигантских доисторических птиц.

— Элен Дюран пропала в сорок седьмом году, — сказал он, не оборачиваясь. — Но перед тем, как исчезнуть, родила ребенка. Девочку. В приюте при аббатстве Бенедиктинцев сохранилась запись о крещении. Малышку назвали Терезой, но по воспоминаниям старых монахинь, мать отказалась от неё и уехала. Куда, никто не знал. Ребенка удочерила семья школьного учителя из Орлеана по фамилии Клэр.

Аннета слушала его, и ей казалось, что пол под её ногами раскачивается, как палуба корабля во время качки.

Расследования чужих жизней, которые она маниакально препарировала — все предыдущие истории рухнули в бездну по сравнению с собственной. Она приехала сюда, чтобы найти наследников сумасшедшего настройщика пианино, но наследницей была она сама.

Глава 3. Элен

Ноябрь 1943 года

Запах тресковой муки и выброшенных на берег после шторма водорослей смешивался с дымом от угольных печей, которыми немцы отапливали казармы в порту.

Элен спешила вдоль набережной Гай-де-ла-Марн, прижимая к груди красными от постоянной стирки в ледяной воде тяжелую корзину с мокрым бельем. Гулкий стук ее деревянных сабо по мокрой брусчатке раздавался на весь квартал, шерстяной плащ, перешитый из отцовской куртки, трепыхался на ветру. Элен ненавидела этот звук своих башмаков, он выдавал ее бедность. Она спешила: белье нужно высушить и прогладить чугунным утюгом.

Немцы прозвали ее маленькой уткой, из-за её покачивающейся походки, завидев издалека каждый патруль освистывал ее, скабрезно шутя. Она ненавидела их серые крысиного цвета шинели, нелепые фуражки, их надменный смех. А больше всего ее раздражал запахи, который источали оккупанты: хорошего мыла, вирджинского табака и эрзац-кофе.

У дверей комендатуры, находившейся в бывшем здании яхт-клуба, бледнолицый тощий часовой даже не взглянул на неё, когда она прошмыгнула мимо, стараясь не привлекать внимание, и вошла через служебный вход со двора.

Здесь, на кухне, царствовали ароматы настоящей еды, не рыбной похлебки, которую она ела на завтрак и ужин — жареной свинины и тушеной капусты. Месье Дюпон, шеф-повар, до войны работал в лучшем ресторане Руана, теперь готовил для немецкого штаба, как всегда, ворчал на малолетних подсобников, размахивая половником.

— Элен! Наконец-то! — крикнул он, заметив её. — Быстро неси белье в комнату обер-лейтенанта. И не задерживайся, Мейнель сегодня не в духе, черт бы побрал этих партизан в лесу у Вальмон.

Элен кивнула и поспешила с чистой стопкой простыней, пахнущих лавандовым крахмалом, который немцы привозили из Парижа, поднялась по узкой деревянной лестнице на второй этаж.

Наверху весь этаж занимали жилые комнаты офицеров. Из-за каждой двери доносились голоса, смех, стук пишущей машинки и приглушенные звуки радиоприемника. Она услышала немецкую песню — бодрую, маршевую, чуждую этому серому, придавленному к проливу городу и поморщилась.

Подошла к двери с табличкой «Обер-лейтенант Г. Мейнель» вздохнула и постучала двумя короткими ударами, как учили.

— Да, заходи, —донесся из-за двери голос — добродушный, совсем не похожий на те лающие других офицеров, раздающих команды на площади у ратуши.

Она толкнула дверь и нерешительно вошла в просторную комнату с огромным окном с видом на море. Элен сняла сабо и осталась в чулках, боясь запачкать дорогой персидский ковер, реквизированный из дома какого-то сбежавшего парижского богача. В углу стояло небольшое дорожное пианино из светлого ореха. Обер-лейтенант Генрих Мейнель сидел, облокотившись на стол в серой офицерской рубашке с распахнутым воротником, без галстука и погон, задумчиво уставившись на кучевое заплатки в небе. Его светлые волосы растрепались, будто он только проснулся, рядом с его рукой на столе лежал «Вальтер» и маленькая деревянная шкатулка.

Генрих даже не поднял глаз, когда вошла Элен. Он с отстранённым видом взял с коленей длинный металлический винт и аккуратно вкрутил его в паз на деревянной шкатулке. Девушка на цыпочках подошла к комоду, положила простыни, стараясь не шуметь, вернулась к двери, надела сабо и только хотела выйти, Генрих вздрогнул, словно очнулся от колдовства, и посмотрел на неё.

— А, это ты, — сказал он по-французски. Он говорил почти без акцента, только слегка растягивал гласные, как это делают жители южной Германии. — Спасибо.