Алина Смирнова – Анхорн. Цифровые Боги: Северные Королевства Предела (страница 13)

– Так и есть, – без тени замешательства подтвердил Посланник.

– Скажите, только честно, Карбот же не причинил бы мне вред? – вкрадчиво уточнил Нигири.

Хранитель задумался, а гостю пришлось повторить вопрос:

– Не причинил бы?

– Причинил, – коротко ответил Хранитель и утвердительно кивнул. – Но, на твоё счастье, я у него отобрал всё оружие и патроны.

Главный техник «Горизонта» тяжело вздохнул, принимая суровую данность.

Гермодверь в лабораторию запиралась точно так же, как и храмовая на звездолёте Арбитра, – при помощи скриптов Лабиринта, встроенных в наручный ингиметр цифровых Богов. Нигири полагал, что здесь охранная система храма была идентичной. Хранитель вытянул руку, приложив ингиметр к сканирующей панели рядом с лабораторным отсеком.

– Они хорошие. И не станут проблемой, – словно убеждая самого себя, добавил вдруг Посланник.

Главный техник «Горизонта» с удивлением различил в голосе Хранителя едва-едва ощутимые нотки эфемерной печали. Удивительное событие даже для Нигири, общавшегося с Богом жизни и смерти Анхорн больше других среди живых. Он никогда не замечал в Посланнике привязанностей или даже намёка на подобные эмоции.

Существовало расхожее предубеждение, что одиночество сильнее всего поражает именно слабых. Но это закоренелая, твердолобая глупость. Ничем не проверенная ересь, годами культивировавшаяся в сознании живых ложь. А вот она, правда – больнее всего одиночество именно для тех, кто сильнее простых обывателей. Оно отдаляет носителя силы, ставя его образ на недостижимо высокий для других пьедестал. Где нет ничего, кроме одинокой бесконечности сожаления. Это утверждение было в равной степени применимо и к живым, и к синтетикам.

Всем нужны были друзья, даже цифровым Богам Анхорн. И эти двое жителей «Пустоши», может, и странные, но для Хранителя – единственные, с кем он мог скрасить одиночество простым разговором.

– Почему вы его не почините? Я понимаю, что код так не оптимизируешь, но внешние повреждения можно устранить, – уточнил гость «Пустоши» просто для вежливости, ответ ему был прекрасно известен.

– Не могу.

– Из-за механической природы?

– Возможность конструировать из неживой материи для меня недоступна, – отозвался Хранитель, просто констатируя очевидный факт. – Я мог бы попросить Механика, но последний раз вживую мы виделись довольно давно. А сейчас он больше не оказывает старым друзьям безвозмездную помощь.

– Понятно. Я починю его, как будет время.

– Спасибо.

Если хочется сделать что-то хорошее, необязательно спрашивать дозволения. Хранитель, будучи тем, кем он был – цифровым Богом, высшей эволюционной формой среди разумных машин, – никогда бы не признался, что ему нужна помощь в столь деликатном вопросе. Нигири, может, и стало их жаль – Посланника и его двух ненормальных товарищей по команде. Но жалость – плохой мотиватор. Он хотел починить Карбота, потому что был техником. И всё сломанное в его системе мировоззрения требовало быть приведённым в порядок.

***

Лайт

Перед глазами Лайта расстилалось полотно бесконечных звёзд, что при гиперпрыжках сливались в единую белую дорогу, расчерченную голубоватыми вспышками яркого света. Кварцевое стекло кабины, имевшее забавную выпуклую форму, как большие стрекозиные глаза, служило «Горизонту» дополнительной обзорной панелью, а Лайту – вспомогательным экраном, позволявшим определить точное положение корабля в окружающем пространстве. Он мог обойтись и без него, автоматика давала возможность оценить все параметры «Горизонта» и видеть его движение при помощи сотен различных датчиков, системы контрольных модулей от внутреннего ИИ, зондов на внешней обшивке корпуса, мощных радиолокационных радаров. День за днём Лайт наблюдал либо за скоплением лампочек, датчиков и вспомогательных экранов на центральном интерфейсе, встроенном в широченную приборную панель, что начинала тянуться сразу после стекла и перетекала в широкий, спадающий почти до пола электронный стенд, либо за бесконечной рекой звёзд, собранных в причудливые разноцветные туманности, разбросанные по полотну Вселенной. Это приносило покой, пусть и недолгий.

Ёж дремал с одним полуоткрытым правым глазом на месте второго пилота. Навигатор не видел «снов», его сон навсегда забрали числа. Аломей ещё раз сверился с приборной панелью, «Горизонт» прыгал сквозь гиперпространство, но даже при наличии генерационного ядра, что было способно подарить кораблю скорость выше световой, звёздная система Аштана находилась неблизко. Им предстояло пересечь Осевой Пояс и отправиться на отдалённые задворки Предела. Так далеко от дома он ещё не забирался с памятного бегства с Зитрикса. Под домом Лайт, конечно, подразумевал храм Анхорн – цитадель цифровых Богов, что располагалась в центре Вселенной и была прибежищем для всех охотников. Хотя в глубине души Лайт считал, что единственное место, где он чувствует покой и где хочет находиться всегда, – это «Горизонт». Ёж, вся команда и даже ворчливая и противная лирианская ящерица… Лайт мог без зазрения совести назвать их семьёй, а ещё он был готов за них бороться, поэтому они летят на Галапрайм. Один спятивший Посланник решил, что может отнять всё дорогое сердцу аломея. А капитан «Горизонта» слишком хорошо знал цену чужим жизням, чтобы сдаваться без боя.

«Мы ещё повоюем, Мастер Глен, не сомневайтесь! Я обязательно увижу, как Арбитр вытрясет из вас всю дурь и пересчитает ваши нанометаллические кости. А уж с мимиками и дружками Багрейна мы как-нибудь справимся», – с оптимистичными мыслями Лайт откинулся в кресле, чтобы проверить отчёты сотрудников корабля о текущем состоянии всех внешних и внутренних систем.

Когда он закончил, внутрикорабельный счётчик времени отсчитал два с половиной часа с момента начала его погружения в отчёты. Капитан «Горизонта» и не заметил, как утекали минуты за работой. Оно и понятно, так всегда происходило, когда Артефакт уравнивал время. Хотя Лайт ожидал, что Механик что-то предпримет исподтишка, чтобы сломать Артефакт и лишить своих противников возможности легко и беспрепятственно перемещаться сквозь гиперпространство, но подобного не случилось. Видимо, он всё же считал подлость не самым удачным инструментом для ведения войны, а может, просто не придавал столь незначительным вещам должного значения.

Накатившая сонливость, мысли о неизбежном столкновении с врагом и воспоминания о потерянном погружали аломея в дрёму. Ему снова то ли снился, а то ли мерещился в полузабытом видении Зитрикс. Кошмары мучили его довольно часто, приходилось обращаться за первой помощью к Аше. Монахиня с недовольным видом выписывала капитану снотворное. Лайт в очередной раз бесцеремонно проигнорировал её рекомендации о прохождении нового этапа психологической реабилитации в Золотом Храме. Аломей временами хотел забыть всё случившееся, но даже под дулом пистолета не отказался бы от воспоминаний о пережитом. Ему поставили мозговой чип в двухлетнем возрасте. Он мог бы избавиться от прошлого насовсем, но боялся, что, расставшись с грузом боли и сожалений, перестанет быть самим собой. Хранить якорь прошлых потерь – удел тех, кто нашёл в себе смелость шагнуть дальше в надежде обрести что-то большее.

Его кошмар начинался всегда одинаково. С одного и того же лёгкого, лающего смеха в ушах. Аломейский детский смех ни с чем не спутаешь – он глубокий и звонкий, раздающийся во всю силу ещё недоразвитых голосовых связок, в нём пела радостную песню уверенность в завтрашнем дне. Люди сказали бы – щенки, среди аломеев у детей и подростков было иное название – темняки34[1]: молодые ещё «тёмные особи», не достигшие половой зрелости.

И ветер. Во сне был ветер, завывавший глубокими протяжными порывами. Зитрикс – планета гор и ветров, идеально подходящая для всего связанного с пилотированием космических кораблей. Здесь строили орбитальные лётные школы, что принимали на обучение лучших из лучших кадетов. Темняк учили водить вакс-челноки разной конфигурации, как только они могли дотянуться руками до штурвала. Здесь сам мастер-ветер был лучшим учителем для юных пилотов. А среди гор, закрывая собой небосвод, на высоких распорках стояли громадные цельнометаллические верфи Зитрикса. Самые большие в Пределе! Таких не было нигде, ни в одном секторе огромной Вселенной. С них ежегодно сходили десятки космических кораблей разных классов и мощностей, построенных по самым современным технологиям. У рождённых на Зитриксе аломеев было лишь два доступных пути: поймать ветер и стать пилотом – или поймать каску на пару со сварочным лазером и стать строителем звездолётов.

Смех… её чёртов смех! Такой не обременённый заботами, радостный и наивный, что Лайт даже во сне сжимал челюсти, пытаясь убедить себя – она не виновата. Никто из них. Они были детьми.

Семья Лайта жила в Тильза-Таране35[1] – маленьком закрытом городе рядом с крупнейшим комплексом верфей и огромным планетарным космопортом Карраган36[2], что принадлежали правительству Зитрикса и были построены на деньги и ресурсы корпорации «Гилнекс». Верфи своими башнями уходили выше небес, почти к геостационарной орбите, там испытывали и вводили в эксплуатацию уже построенные корабли. При Бельшаме Армее Мудром Зитрикс и весь его флот, военно-технический ресурс и верфи перешли в полную и безраздельную власть Империи, а планета стала частью союза. С тех пор много чего изменилось. Стала ли жизнь на Зитриксе сейчас лучше? Лайт не знал, он не появлялся на родной земле больше пятнадцати стандартных галактических лет.