Алина Клен – Пока не поздно... (страница 4)

– Вот наш дом, – он ткнул пальцем в девятиэтажку недалеко от Днепра. – А вот завод, куда я, скорее всего, попаду по распределению – Херсонский кораблестроительный. Звучит, да?

«Он уже строит наше общее будущее», – подумала Люба, и от этой мысли стало одновременно радостно и щемяще больно. Какое у нее может быть будущее, когда ее маленький, хрупкий мир в Виннице трещит по швам?

Он уезжал в шесть утра. Она пришла на вокзал проводить его, кутаясь в тощенькое пальтишко. Шел тот самый редкий для Одессы колючий снег.

– Ну, зачем ты в такую рань и в такой холод пришла, Любаша? Всего-то две недели. – Говорил он, прижимая ее к себе. – Это же не время, а так, пауза.

– Я буду ждать, – прошептала она, пряча лицо в шершавый воротник его шинели. – Только не забывай.

Он наклонился и поцеловал ее. Это был их первый по-настоящему долгий поцелуй – нежный, несмелый, полный обещаний, которые не нужно было произносить вслух.

– Это не прощание, Любаша.

– До свидания, Олежка.

Она стояла на перроне, пока поезд не увез его за поворот, и снежинки таяли у нее на ресницах, смешиваясь со слезами. Она оставалась одна – с тревогой за мать, с грузом одиночества и с хрупкой надеждой на его письма.

Квартира в Херсоне утопала в предновогодней суете. Пахло хвоей и домашним печеньем. Олег молча разглядывал открытку с видом Одесского оперного театра, которую положил в книгу, как закладку.

– Ну что, сынок, как твои успехи? – раздался из-за газеты «Известия» голос отца, Бориса Ивановича. – Или ты уже только по волнам любви плавать собрался?

– Боря, не придирайся к мальчику, – мягко остановила его Анна Михайловна, вытирая руки о фартук. Она подсела к Олегу. – Расскажи нам о ней, Олежка. А то ты в письмах одни намёки кидал.

Олег отложил книгу. Как описать Любу? Слова «самая красивая» или «самая умная» казались предательством.

– Она… другая, – начал он. – Она как… попутный ветер. С ней легко дышится и хочется… стать лучше, что ли, идти вперёд. Она медик., будущий педиатр. Говорит, хочет, чтобы в больницах детям было не так страшно.

– Врач? – оживилась Анна Михайловна. – Это серьёзно. А родители её кто? Из Одессы?

– Из Винницы. Отец у неё… погиб, водитель. Дальние рейсы… А мама одна её поднимала. Она, мам, очень самостоятельная. Гордая.

– Винница… – задумчиво протянула Анна Михайловна. – Далеко. И сиротой, выходит, небогатой росла. Ты хорошо подумал, сынок?

Борис Иванович хмыкнул, откладывая газету.

– Лучше? Кого? Инженера-кораблестроителя или благотворителя? На одном ветру далёко не уедешь. Ей же за тобой в Херсон потом надо будет ехать. Бросит институт?

– Она не бросит, – твёрдо сказал Олег. – Она своего добьётся. И я своего добьюсь. А вместе мы… мы всё сможем.

Анна Михайловна невольно улыбнулась и потрепала его по волосам.

– Ладно, ладно, не кипятись. Значит, серьёзно. Значит, надо будет её как-нибудь пригласить. Посмотреть на эту… твою судьбу.

Письмо от него:

«Здравствуй, моя дорогая Любаша!

Пишу тебе с самого утра, сижу у окна. За окном – херсонский иней, а у меня перед глазами – твое лицо, каким я видел его в последний раз, со снежинками на ресницах.

Здесь всё по-старому. Родители, конечно, замучили расспросами… Я отмахиваюсь, как от назойливых мух, но в душе страшно горд. Хочется кричать на весь город о тебе.

Скучаю ужасно. Кажется, эти две недели растянулись на два года. Ты – самое яркое, что случилось со мной.

Целую тебя крепко. Твой Олег.

P.S. Родители передают привет. Говорят, что я стал гораздо спокойнее. Это всё твое влияние».

Люба перечитала письмо десять раз, тихо плача и целуя бумагу. Потом взяла свой самый красивый линованный лист. Писать правду о своем одиночестве и страхе она не могла. Ее письмо должно было стать тем самым «попутным ветром» – легким и несущим только надежду.

Письмо от нее:

«Мой дорогой Олежка!

Твое письмо получила сегодня, и сразу стало так тепло, будто в комнате появилось маленькое солнце…

Мне тоже тебя очень не хватает. Эти две недели – действительно целая вечность.

Не груби родителям. Лучше расскажи им обо мне чуть подробнее. Я ведь не монстр, а вполне приличная студентка-медичка!

Жду нашей встречи с нетерпением. Твоя Любаша.

P.S. А я стала спокойнее? Кажется, наоборот – вся на иголках от ожидания».

Звонок раздался глубокой ночью. Вахтерша, тетя Клава, постучала в ее дверь:

– Любаша, к телефону! Из Херсона! Помехи – хоть святых выноси, а пробился!

Она слетела с кровати, сердце колотилось где-то в висках.

– Алло?

– Любаша, это я, – его голос был далеким, искаженным, но родным. – Стою на почте. Просто хотел услышать твой голос.

– Олежка, – она сжала трубку так, что пальцы побелели. – Я…я тоже.

– Через три дня я буду. Встретишь?

– Встречу. В шесть. Только не на вокзале, хорошо? Я буду ждать тебя у нашего подъезда.

Они молчали секунду, слушая дыхание друг друга за сотню километров.

– Беги, – прошептала она. – А то разоришься на переговорах.

– Пока, моя судьба.

Она вышла на крыльцо общежития за час и замерзла насквозь, но не замечала этого. И вот он – шагал знакомой походкой, неся в руках не цветы, а огромный, нелепо завёрнутый свёрток.

– Это тебе, – улыбнулся он, и в его глазах плясали чертики. – Херсонские сухофрукты. Говорят, что отлично поддерживают мозги студентов. Тебе для сессии пригодятся.

Они стояли и смотрели друг на друга, как в первый раз. Потом он обнял ее, и она уткнулась лицом в его шинель, пахнущую ветром и далью.

– Все, – сказал он тихо, губами у ее виска. – Больше я никуда без тебя.

– И я тоже, – выдохнула она.

В тот вечер, отогреваясь чаем в ее комнате, он спросил:

– А что с мамой? Как она?

Люба вздрогнула. Она не говорила ему.

– Откуда…?

– Тетя Клава проболталась, когда я тебе звонил. Почему ты мне не сказала?

– Не хотела омрачать.

Олег взял ее за подбородок и посмотрел ей прямо в глаза:

– Запомни раз и навсегда. Твои беды – это мои беды. Твои тревоги – мои тревоги. Мы же штурман и капитан? Так веди меня через все рифы, а не прячь их от меня.

В тот вечер они были уверены – их корабль может выдержать любую погоду. Главное – идти вместе и не таить друг от друга своих бурь.

Глава 6 Обручение

В Одессе установились январские морозы – крепкие, уверенные, предвещавшие, что зима не скоро распрощается.

Через несколько дней после возвращения из дома Олег явился в общежитие с видом полководца. Сбросив шинель, он пил чай из граненого стакана и смотрел на нее так, будто видел в последний раз. Люба оробела и внутри нее все замерло.