Алина Клен – Одно НЕБО на двоих (страница 6)

Он говорил медленно, подбирая простые слова, а она, краснея, листала разговорник и понемногу начала улавливать их смысл. Он вдохновенно рассказывал ей о Новой Зеландии: бескрайние океанские пляжи, зелёные холмы, уютный дом с видом на залив… Он звал её в свою жизнь, и в его голосе звучала такая беззащитная надежда, что у Наташи сжималось сердце.

Но как-то незаметно лёгкость ушла. Он отложил вилку, сделал глубокий вдох и, прежде чем она поняла, что происходит, взял её руки в свои. Его ладони были тёплыми и чуть шершавыми. Музыка словно утихла.

– Наташа, – его голос стал тихим, серьёзным. – Я должен спросить… Я виноват перед тобой? Я сделал что-то не так, дорогая моя? Скажи мне, прошу!

Она не понимала всех слов, но уловила интонацию – голую, пронзительную боль. Она растерянно заморгала, пытаясь выудить из памяти хоть какие-то подходящие слова, но в голове была пустота. Она увидела, как потемнели его глаза, и почувствовала, как по её спине пробежал холодок паники.

– I… I don't… (Я… Я не знаю…) – беспомощно прошептала она.

И тогда, не в силах вынести его страдальческий взгляд, она схватилась за соломинку – вытащила телефон и набрала подругу.

Лена, сидя на своём диване с поджатыми ногами, висела на телефоне, став незримым проводником их сердец. Она переводила его сбивчивые, полные отчаяния вопросы и её путаные, оправдательные ответы. Слышала, как его голос срывается, а её – становится влажным от слёз.

Наташа говорила, что она не готова никуда ехать, что не может оставить родителей и брата, что она хочет, но отчаянно боится перемен.

Это был один из самых мучительных и самых честных разговоров в их жизни.

Но он нужен был им обоим.

Она не могла ему ничего обещать. Она не могла дать ему то, что уже было у него – полная, искренняя и готовая на всё ЛЮБОВЬ.

В её сердце были лишь лёгкая, испуганная симпатия.

Лена, слушая, как он искренне страдает, сжимала трубку так, что кости белели. Она слышала, как сдаёт её боевая подруга, и впервые за этот месяц тихо возненавидела её за эту чёрствость. Ведь он был таким… настоящим. А она – просто струсила…

Питер и Наташа вышли из ресторана далеко заполночь. Он привёз её в такси, к дому. Она, естественно, не пригласила кавалера к себе, так как они ещё не были близки, и попрощалась с ним у подъезда. Питер с рыцарской учтивостью поцеловал ей руку и откланялся:

– Спасибо тебе за этот вечер, дорогая. Спокойной тебе ночи, моя Ой.

И ушёл в ночь к своему убежищу, которое было в этом же квартале.

А дальше – ни в сказке сказать, ни пером описать…

Новые приключения новозеландца в России!

Когда он подошёл к своему подъезду, то буквально столкнулся с тем, что за несколько часов его отсутствия в подъезде рачительные жильцы установили дверь с домофоном. И как-то само собой разумеется, что никому и в голову не пришло, что у квартиросъёмщика с третьего этажа нет ключа…

Три часа ночи, Сибирь, конец сентября, минус два градуса на улице, новозеландец в одном пиджачке – на скамеечке под подъездом!

Что бы сделал наш, русский человек, в таком случае?

Правильно: наш мужик, во-первых, не ушёл бы от дамы, поцеловав ей ручку, а нахрапом напросился бы на рюмку чаю, или уж точно рванул бы сразу же обратно к своей бабе, которую только что проводил.

Или начал бы звонить по всем квартирам в домофон, чтобы открыли, или стучать в окна на первом этаже так, чтобы дребезжали стёкла, или орать истошно в ночное небо: «Лю-ю-ю-ди-и-и, две-е-ерь от-кро-о-ой-те-е-е-е-е!»

А если не поможет, просто выбил бы окно камнем – просто потому, что на генном уровне знает, чем грозит переохлаждение в сентябрьскую сибирскую ночь.

Но Питер был из Новой Зеландии, в которой все вышеперечисленное считалось бы тяжким преступлением. И этим всё сказано: он всю ночь тихо промаялся у подъезда, пряча замёрзшие руки под пиджак и пытаясь выжить.

Так он домучился до семи утра, когда из подъезда вынырнул первый жилец, спешащий на работу.

– Wait! Wait! (Стойте! Стойте!) – Питер рванул в открывшийся подъезд, как в отходящий поезд, и из последних сил ввалился в квартирешку, которую к тому моменту ещё не отапливали, так как отопительный сезон должен был начаться ещё через неделю. Его трясло и колбасило, он промёрз до самых своих южных костей и стал пытаться согреться хоть как-нибудь.

С утра Лена набрала Наташу по телефону:

– Привет, Нать. Не стала тебе ночью названивать, еле-еле до утра дотерпела. Ну, что там у вас, чем дело кончилось, чем сердце успокоилось?

– Да ничем не успокоилось. Вернее, не тем, чего он от меня ждал.

– Не поняла: давай честно, было что или нет?

– Ничего не было. Ну, не о чём особенно рассказывать, ей-богу. Проводил до подъезда, руку поцеловал и восвояси ушёл.

– Ну и дура! – в сердцах воскликнула расстроенная подруга. – Так он хоть отзвонился тебе с утра, как хоть он там, дошёл нормально или нет? Потому что он и мне не позвонил. А это на него не похоже

– Нет, молчит пока, я подумала, может, обиделся, – растерянно промолвила Наташа. – Слушай, давай звони ему скорее, а то что-то душа не на месте теперь…

И так как Питер не отвечал ни Лене, ни Наташке на телефон, они решили сами нагрянуть к нему поскорее, так как уже стали волноваться за гостя, а дошёл ли он вообще домой живым?

Когда девчонки, обеспокоенные его молчанием, приехали к нему, они застали жалкую картину. Питер, бледный и трясущийся, включил на полную мощность всё, что могло дать тепло: газовую плиту, утюг и еле тёплую воду в ванной. Он пытался согреться, но его била крупная дрожь.

– Господи, Питер! Что случилось? – вскрикнула Лена.

Он с трудом объяснил, тыча пальцем в сторону двери. Лена, ругая себя последними словами, всё поняла.

Наташа, увидев его таким беззащитным, замёрзшим и по-детски беспомощным, засуетилась. В её глазах читались ужас и жгучее чувство вины. В тот момент её сердце дрогнуло. То самое «бабье сердце», жалостливое и отзывчивое, проснулось в ней.

– Надо его согреть! – распорядилась Лена, уже хватая кастрюли. – Я сбегаю за продуктами.

Пока Лена бежала в магазин, Наташа осталась с Питером. Она накрыла его всеми одеялами, что нашла, растёрла ему ледяные руки, согревая их своим тёплым дыханием, и, не зная слов, просто смотрела на него с таким состраданием, что ему, казалось, стало чуть теплее.

Вернувшись, Ленка нажарила на скорую руку полную сковороду картошки, нарезала маринованных огурчиков и поставила на стол чёрный бородинский хлеб. Купила она и бутылку русской водки – лучшее, по мнению её отца, средство от всех напастей и простуд.

Питер ел жадно, не стесняясь и проглатывая куски, как удав, а потом сделал несколько глотков торопливо налитой ему Леной водки, скривился, но с благодарностью кивнул. Постепенно краска вернулась к его лицу, дрожь прошла. Он выглядел измождённым, но спасённым. Намаялся, бедняга. А бабье-то сердце – оно жалостливое…

Ну, вот, что за натура у нас, баб, такая: «…она его за муки полюбила, а он её – за состраданье к ним…»

Он смотрел на Наташу, которая не отходила от него, и в его глазах читалась не только благодарность, но и новая, слабая надежда. А она, наконец, смотрела на него не как на проблему, а как на человека, которому она невольно причинила боль и которому захотелось помочь.

Слава Богу, пронесла нелёгкая, не заболел!

Именно в тот день Наташа решилась на отчаянный шаг.

– Я повезу его к родителям, в село, – тихо сказала она Лене, когда Питер наконец уснул. – Пусть посмотрит, как мы живём по-настоящему. Только, чур, ты с нами, а то там никто никого не поймёт.

ГЛАВА 6

В гостях

Воскресное утро выдалось на удивление ясным и солнечным. По пути в село, где жили родители Наташи, Питер с интересом разглядывал убегающие за окном пейзажи: могучие таёжные леса с вековыми кедрами, уютные деревянные домики с резными наличниками и неизменными огородами, ширь бескрайних полей.

– Очень красиво, – тихо произнёс он, глядя на могучее течение Енисея, отражавшего ослепительное солнце. – Очень… большое. Сильное.

Девчонки с гордостью улыбнулись. Они были рады, что он наконец видит не только асфальт и панельные дома, а настоящую, широкую Сибирь.

Их встречали с размахом, которого не ожидал никто, тем более Питер.

Отец Наташи, Николай Иванович, высокий, могучий, бородатый сибиряк, вышел на крыльцо и сходу обнял Питера так, что у того хрустнули кости.

– Ну, здравствуй, зеландец! – громко приветствовал он. – Добро пожаловать в нашу глухомань!

Лена быстро перевела, запнувшись на слове «глухомань», но тут же заменила его понятным: «Добро пожаловать в наше местечко на краю света».

Питер, слегка ошарашенный, но тронутый таким приёмом, улыбнулся:

– Спасибо! Очень рад быть здесь!

Мама, Галина, очень стройная, даже худенькая от природы, смущённо вытирая руки о фартук, тоже обняла его и тут же принялась за стол, который уже ломился от яств: тут были круглый большой хлеб из русской печи, и соленья, и пироги, и грибы, и любимое всеми русскими оливье, и, конечно же, гордая горка сибирских пельменей собственной лепки.

Питер с восторгом разглядывал необычные угощения, а Николай тем временем уже наливал первую стопку прозрачного, как слеза, домашнего самогона. – Ну, мусьё, – сказал он, поднимая стопку. – За знакомство! Чтобы с чистой душой и добрыми намерениями!