Алина Клен – Одно НЕБО на двоих (страница 8)

– Интересный?! – понял его Николай. – Это тебе, брат, не фанта шипучая! Это напиток богатырей!

Лена была далековато от них, не стала переводить, сказав, что мужики и сами разберутся.

К вечеру выкопали они, конечно, далеко не всё, там работы было ещё валом, но уже уморились и решили свернуть на сегодня. После картошки их ждала баня с вениками. От бревенчатой избушки шёл густой, духовитый пар.

– Это и есть баня? – спросил Питер с наивным любопытством. – Очень… мистически.

– Мистически – это, когда ты из неё выползаешь заново рождённым! – пояснил Николай. – Пошли, Витек. Егорка, айда! Покажем новозеландцу, что такое сибирский пар!

Через полчаса дверь в предбанник распахнулась, и оттуда вывалился сначала Егорка, за ним Витёк, а затем Николай, который вёл под руку абсолютно алого Питера с заплетающимися ногами. Тот был завёрнут в простыню и напоминал гладиатора после боя со львом.

– Жив? – обеспокоенно спросила Наташка, подавая ему стакан домашнего кваску.

– Жив, жив! – заверил Николай, сияя. – Настоящим сибиряком стал! Сначала ойкал, а потом терпел – молодцом! Говорит, у них в Зеландии такого пара и в помине нет!

Питер, шатаясь, сделал глоток и выдохнул:

– ОЙ… GOOD… Very powerful… (ОЙ… ХОРОШО… Очень мощно…).

– Не за что, – хлопнул его по плечу Николай. – Теперь ты наш, картошку копал, в бане парился! Можешь считать себя сибиряком! – И громко захохотал.

После бани все сначала разбрелись по дому, кто куда, и прилегли на полчасика – отдохнуть. А потом сидели за огромным столом. Дымилась парная картошка с грибами, шкворчала на сковороде вчера с вечера пойманная Николаем в озере рыба, а в центре стола стоял горшок с домашней сметаной – такой густой, что ложка в ней стояла.

Николай решил, что пора научить гостя русскому языку, показал пальцем на сковородку и громко и очень уж членораздельно сказал, глядя на Питера:

– Ры-ы-ба! – и оттопырил большой палец вверх.

Питер вопросительно глянул на Лену. Та перевела:

– Николай хочет научить тебя русским словам. Рыба – это по-русски, а по-английски просто фиш. Сам вчера ловил. Не в вашем море-океане, конечно, а в озере нашем, но тоже ничего. Ешь, не бойся. Не отравишься.

Николай разлил всем по стопочкам домашнюю настойку на кедровых орешках:

– За картошку! За баню! Всех с лёгким паром! И за то, чтобы ты, Петро, не забывал, как в Сибири гостей встречают!

И Питер, уставший, но невероятно счастливый, ел за троих.

– Вот это еда, – говорил он, а Ленка переводила. – Настоящая. Я теперь понимаю, откуда в русских столько силы.

Уплетали за обе щеки и вскоре застолье притихло. Все были сытые, довольные, щёки горели румянцем – и от бани, и от жара печи, и от выпитого, и от простого человеческого тепла. Девчонки тоже размякли и сидели, улыбаясь сами себе.

И в этой внезапной тишине Питер поднял взгляд на Наташу. Он смотрел на неё не как на красивую картинку или экзотическую «русскую невесту», а как на что-то родное и бесконечно дорогое. В его взгляде была какая-то новая, взрослая нежность и понимание. И этот дом, этих людей, эту землю он принял это всё как своё.

И тут Галина, улыбаясь его взгляду, тихо, словно сама для себя, завела:

– О-ой, да не вечер, да не ве-е-че-ер…

Николай тут же подхватил, его низкий, чуть хриплый голос наполнил комнату:

– Мне-е малым-мало спало-о-ось…

Девчонки, не сговариваясь, присоединились, и вот уже всё застолье гудело знакомой, пронзительной до слёз мелодией. Потом пели «По диким степям Забайкалья», и ещё, и ещё. Питер, не понимая слов, сидел, заворожённо глядя то на Наташу, то на них на всех. Он видел, как преображаются их лица, как светлеют глаза, и, казалось, самой душой чувствовал, о чём эта песня – о тоске, о дороге, о любви.

Когда песня стихла, в наступившей тишине он тихо выдохнул:

– This is… the real Russia. I see it now. (Это… настоящая Россия. Теперь я это вижу). И это прозвучало не как удивление, а как глубокое, почтительное признание.

Но силы его были на исходе. Едва встав из-за стола, он извинился и, почти не помня себя от усталости и банного жара, с трудом доплёлся до предложенной ему Галиной комнаты и рухнул на кровать с пуховой периной. Голова его утонула в белоснежной горке пуховых подушек, и через мгновение он уже спал крепким, младенческим сном, не шевелясь до самого утра.

ГЛАВА 8

Утро с удочкой

Сон в деревенском доме – дело особое. Питер спал тем беспробудным сном, когда тело отключается после банного жара и дневного труда. Поэтому, когда в пятом часу утра дверь скрипнула, он не услышал. Осознание пришло, только когда чья-то большая, тяжелая и тёплая ладонь бережно легла на его плечо. Он открыл глаза. В сизом предрассветном сумраке стоял Николай в старом ватнике.

– Ш-ш-ш, Петро… Подъём, – шёпот Николая был густым и хриплым, как скрип снега под валенком.

Питер сел на кровати, зевая:– What? (Что?) – прошептал он в ответ, протирая глаза.

Николай не стал долго объяснять. Он поднёс палец к губам, а потом сделал два выразительных жеста: сначала изобразил, как закидывает удочку, а потом, прищурившись и сделав серьёзное лицо, показал на себя и на Питера, словно связывая их невидимой нитью общего дела.

– Рыба? – догадался Питер, вспомнив вчерашний урок русского языка.

– Ага, – кивнул Николай, и в его глазах мелькнуло одобрение. – Рыба.

Больше слов не было. Питер выбрался из-под одеяла и потянулся к своему «вырви глаз» горнолыжному костюму.

– Не-не-не, – Николай с отвращением помотал головой, тыча пальцем в светящуюся в сумраке ткань. Он порылся в углу и швырнул Питеру тот самый, обещанный на прощание, поношенный ватник, штаны и стоптанные кирзовые сапоги. – Наша… униформа, – с гордостью произнёс он, похлопав себя по груди.

Через десять минут они молча шли по мокрой от росы тропинке к озеру. Николай шагал впереди, не оглядываясь, закинув за спину старые бамбуковые удочки. Питер ковылял сзади, в своих громоздких сапогах, чувствуя себя космонавтом.

Он чутко ощущал эту первозданную тишину. Это был звук самой земли, медленно пробуждающейся ото сна. В его Новой Зеландии природа была яркой, кричащей: оглушительный рёв океана, пронзительные крики чаек, буйство красок субтропиков. Здесь же всё было иным. Сумрак тайги на горизонте был не угрожающим, а величественным, словно спящий великан. Сизый туман стелился по воде озера, как призрачное одеяло – будто сама земля тихо дышала. Щебет просыпающихся птиц, хруст ветки под сапогом и их собственное дыхание, превращающееся в пар, – этот тихий диалог был красноречивее любых слов.

На озере Николай выбрал место, сгрёб с воды веткой плавающие листья и, как жрец, совершающий таинство, начал готовить снасти. Питер наблюдал. Он смотрел, как грубые, натруженные пальцы Николая ловко привязывают к леске поплавок из гусиного пера, и думал о бездонной пропасти, отделявшей эту древнюю, почти мистическую простоту от его мира – от шумных марин Окленда, сверкающих спиннингов с безынерционными катушками и холодной электроники эхолотов, вырисовывающих на экране призрачные силуэты рыб. Там рыбалка была спортом, состязанием с природой. Здесь же… здесь это было похоже на молчаливое общение с ней.

Николай протянул ему одну из удочек: – На. Лови.

Питер взял удочку. Она была живой, тёплой. Он попытался сделать заброс, как привык это делать с яхты своего друга Тома – с размаху. Поплавок с шумом шлёпнулся в воду в двух метрах от берега. Николай фыркнул со снисходительным пониманием. Он встал рядом, взял руки Питера в свои и плавным, точным движением показал, как это делается. Не было слов «плавнее» или «аккуратнее». Было только его движение – уверенное, спокойное, древнее. Поплавок Питера мягко упал в нужную точку.

– Да-а-а, – протянул Николай с одобрением. – Так.

Они замолчали. Сидели на мокром бревне, уставившись на свои поплавки, рядом пощёлкивал небольшой костерок. Питер смотрел, как первый луч солнца пробивается сквозь макушки кедров, окрашивая туман в золотисто-розовые тона. Он вдруг с абсолютной ясностью понял, что значит «дышать полной грудью». Этот воздух, густой, свежий, с примесью дыма и хвои, был настоящим наркотиком.

Прошёл час. Не клюнуло ни разу. Питер начал замерзать и ёрзать, начиная думать, что эта странная рыбалка похожа на глубокую медитацию или на то самое тяжелое испытание при его инициации, о которой говорила ему Лена в машине.

Николай, заметив это, не глядя, протянул ему термос. Он отпил. Это был не чай, а какой-то терпкий, горьковатый травяной отвар, который обжигал горло, но тут же согревал изнутри.

– СпасЬибо, – кивнул Питер.

– Наша… настойка, – хрипло улыбнулся Николай, сделав жест, будто держит стопку, потом поправился: – водка… – И широко показал на видневшуюся тайгу. – Из тайги. Травы…

И в этот момент поплавок Питера дёрнулся, ушёл под воду и резко пошёл в сторону.

– Ой! – вырвалось у Питера. Это слово понимали оба.

Николай оживился, закивал, показывая жестами: «Тащи! Не зевай!». Последовала короткая, но азартная борьба. Питер, забыв про весь свой океанский рыбацкий опыт, с замиранием сердца выуживал на бамбуковую палку трепыхавшуюся на крючке серебристую плотвицу. Николай помог ему завести сачок, его лицо в этот момент светилось почти отцовской гордостью. Когда рыба была в садке, он хлопнул Питера по спине: