Алина Клен – Фелисада (страница 3)

Шли быстро, по-деревенски размашисто, но на подъёме в гору, где тайга подступала вплотную, замедлили шаг. Воздух был густой, медовый от цветущего кипрея и нагретой хвои.

Углубившись в лесную чащу, где свет пробивался только редкими позолотинами, Фелисада нашла заросшую малиновую прогалину и принялась за работу.

– Я тут, – сказала она, не отрываясь. – Пальцы её, ловкие и быстрые, перебирали ветки, отрывая спелые, тугие ягоды. Комарьё звенело белым шумом, прилипая к вискам и шее. Она отмахивалась сгоряча, но стоило остановиться – и они снова облепляли её, слепые и настойчивые, словно сама жаркая тишина леса обрела голос.

– А я дальше, к кедрам. Недалече, – соврал он. – Кликни, ежели что. Услышу. – Он отошёл, но не к кедрам. Сделал круг и вернулся, затаившись за стволами. Он не мог уйти. Его долг – охранять её покой в этой безмолвной таёжной чаще – ещё не был выполнен.

Она не оглядывалась, но знала – чувствовала спиной – что он где-то неподалёку.

Он видел, как она, наклонившись, ловко снимает ягоды, как на её темные волосы, свободные от спавшего на плечи платка, прыгнул солнечный зайчик. И в этот миг из чащи, метрах в двадцати, донёсся треск. Негромкий, но чёткий. Не мышь и не бурундук.

Степан, не раздумывая, шагнул из-за дерева. В руке он уже держал срезанный крепкий прут, очищенный от коры.

– На, – сказал он, протягивая его ей. Голос прозвучал чуть хрипло. – Шевели им шибче. Зверь пугнётся, стороной обойдет.

Она взяла прут, еще тёплый от его ладони. Их пальцы соприкоснулись.

– Спасибо, – Она посмотрела на него с улыбкой. – А может, ты и не к кедрам вовсе шел?

Он вспыхнул лицом и не нашёлся что ответить, только опустил глаза. Потоптался на месте, потом кивнул в сторону её кузовка:

– Много у тебя, поди, уже?

– Маненько ещё подсоберу и хватит, – сказала она. – На варенье. —

И, отвернувшись, чтобы скрыть улыбку, снова принялась за ягоды. Она знала: он никуда не уйдёт.

И он не ушёл. Стоял поодаль, прислонившись к сосне, глядя, как порхают её пальцы по малиновому кусту. Смотрел, как загорелая шея выгибается в напряжении, и как одна непослушная прядь волос выбилась из тугой косы, и она смешно пытается сдуть её на место, чтобы не мешала. И он с безграничным удивлением пронзительно ясно понимал, что может стоять так и смотреть на неё вечно.

Они не говорили ни о чём. Только лес шумел над ними, да ягоды, одна за другой, с глухим стуком падали в кузовок.

Когда он наполнился доверху, она выпрямилась, чуть прогнувшись назад, чтобы распрямить спину. Он замер на миг, видя, как кофта вдруг обтянула её крепкую грудь, и не смог отвести взгляд. Она подняла на него глаза – огромные, серые, обрамленные чёрными пушистыми ресницами, и глубокие, как омуты на Амыле.

– Пойдём, – сказала она. – Домой. Солнце уж совсем высоко.

Степан кивнул и подхватил её ношу. Он шёл на два шага впереди, раздвигая заросли и оглядываясь, чтобы проверить, поспевает ли она. А она шла следом, держа в руке подаренный прут, и, как в детстве, чувствовала за его спиной спокойную, надёжную силу.

Глава 5

Первый порог…

Солнце ещё не дошло до зенита, но двор Алексеевых уже гудел. Воздух дрожал от жары и густого, маслянистого запаха раздавленных семян. Степан с отцом, Тимофеем, со светла работали в сарае, который служил им маслобойней, вращали тяжелый жом – дубовое бревно, ввинчиваемое в стальной чан. С хрустом и скрипом лён отдавал свое золотое содержимое, и по стенкам чана стекали густые, пахучие ручейки льняного масла. Степан работал с остервенением, вкладывая в каждое движение всю свою не находящую выхода силу. Мускулы налились, спина взмокла. Гул стоял такой, что в ушах звенело, заглушая все мысли. Почти все.

В открытые ворота сарая он видел, как лошади, стоявшие у забора, насторожили уши и дружески фыркнули в сторону улицы. Он понял – кто-то свой, знакомый, прошел близко. И сердце его глухо стукнуло, подсказывая – кто именно.

Он не обернулся, но спина его сама собой напряглась. Не слышно было ничего, кроме гула и скрежета маслобойки, но в раскаленном воздухе что-то дрогнуло, будто порыв ветра дохнул с той стороны, где стоял её дом. Он на секунду поднял голову, и левая рука сама потянулась вытереть пот со лба. И весь мир – и грохот жома, и запах жмыха, и спина отца у станка – все будто отодвинулось куда-то.

Он стоял, сжимая в потной ладони горсть скользких семян, и чувствовал, как что-то огромное и неуловимое, будто жар от растопленной печки, накатывает на него из-за забора. Её присутствие было таким же реальным, как солнечный удар.

И сквозь усталость и пот, сквозь тяжесть труда на него нахлынуло странное чувство – тоскливое и сладкое одновременно. Она там. Дышит этим же воздухом. И от этой простой, оглушительной мысли сердце его сжалось так больно и так хорошо, что он с силой рванул рычаг, будто пытаясь эту силу внутри себя раздавить.

– Не рви! – рявкнул Тимофей, сдвинув густые, в пшеничную седину, брови. – Заломаешь! А к вечеру додавить надо. На заре Панкрат с обозом будет. Лён привезет и за готовым маслом примчит. Без этой механизЬмы – он кивнул на маслобойку, – нам бы не жить, а выживать.

Степан с детства знал этот ритм: приезд заказчика – работа на жоме – приезд заказчика. Круговорот, кормивший всю их большую семью.

Он молча кивнул, избегая отцовского взгляда, и снова налег на рычаг. Тот проводил его суровым, оценивающим взглядом, коротко сплюнул в пыль у ног и, шагнув, встал рядом, взяв на себя часть неподъёмной тяжести.

К вечеру работа замерла. Жара чуть спала. Степан, промокший насквозь, подошел к стоявшей в тени кадке с водой, зачерпнул глубоким ковшом почти со дна. Вода была ледяная, обжигающая горло.

Он пил, запрокинув голову, и краем глаза видел, как на крыльце соседского дома появилась Фелисада. Она вытряхивала половик, и облако пыли зазолотилось на солнце.

Она посмотрела в его сторону. Он опустил ковш, чувствуя, как по лицу разливается жар, не от работы.

Она подошла к своему плетню. Он, отставив ковш, шагнул навстречу. Между ними была лишь узкая, пыльная улица.

– Прут тот… малинный… спасибо, – сказала она тихо, глядя куда-то мимо его плеча. – Комарьё одолевало.

– Да чё там, – он махнул рукой, голос прозвучал хрипло. Помолчал, подбирая слова, тяжёлые, как камни. – Ягоды… на варенье-то хватило?

– Хватило. Теперь до зимы с чаем своя ягода будет.

«Своя ягода…» – пронеслось у него в голове. И от этих простых, таких домашних слов на него снова нахлынуло какое-то странное, щемящее чувство. Ему до боли захотелось, чтобы у неё всегда было всё самое лучшее. Чтобы она ни в чём не знала нужды. Чтобы её жизнь была такой же ясной, как этот летний вечер. И он снова испугался этой робкой, нежной мысли. Отчего-то стало стыдно, будто он подглядел что-то сокровенное.

– Ладно, – резко бросил он, кивнул и, развернувшись, почти побежал к дому, чувствуя её взгляд на своей спине.

На столе Алексеевых, грубом, даже каком-то могучем, сработанном из цельной плахи, стояла разномастная посуда – новые алюминиевые миски соседствовали с потемневшими деревянными. Но прежде, чем к ним притронуться, все замерли. Тимофей широко перекрестился на образа в красном углу, коротко и привычно сказав: – Отче, благослови хлеб наш.

За ним, как по незримой команде, подняли руки для креста и слепая баба Матрёна, и Марфа, и Степан, и притихший, осознавая серьёзность момента, десятилетний Ванька. Молча, истово, каждый про себя, осенили себя крестным знамением. Только тогда началась трапеза.

Марфа первым делом наполнила полную миску и с лёгким поклоном поставила перед мужем. Вторую, такую же, бережно подала свекрови, бабке Матрёне, сидевшей на своём месте – лицом к красному углу.

– На-ка, свекровушка, подкрепись.

– Спасибо, сношенька, – тихо отозвалась слепая старушка, её пальцы на ощупь нашли ложку.

Затем Марфа положила Степану и Ваньке, и только потом себе. Лишь после этого в избе по-настоящему застучали деревянные ложки, и ужин начался.

Тимофей, доев, отставил миску, вытер ладонью усы и уставился на Степана. Тот чувствовал этот взгляд, как физическую тяжесть.

– Шкворень для Беловых сделал? – спросил отец. Голос был ровный, без выражения.

– Сделал, – не поднимая глаз, ответил Степан. – Отнёс.

– Бабы одни… Им помогать надо, – произнес Тимофей, обводя взглядом всех за столом, будто ища согласия. – Нехорошо, коли хозяйство в соседях хромает.

Степан молчал, сжимая в коленях свои крупные, мозолистые кулаки.

– Девка… справная, – после паузы, обдуманно и весомо, добавил Тимофей. – В мать. Работы не боится.

Марфа перевела взгляд с мужа на сына, и в её глазах мелькнуло что-то быстрое, понимающее. Степан только кивнул, снова. Слово «справная», пущенное отцом, прозвучало для него как окончательный приговор. Приговор к любви, к долгу, к жизни, которую он уже не мог представить иначе.

Ночь не принесла прохлады. Степан лежал на сеновале, пропахшем пылью и сухими травами, и не мог сомкнуть глаз. Сквозь щели в стенах пробивался лунный свет, рисуя на закромах причудливые узоры. В ушах всё еще гудело от маслобойки, а перед глазами стояло её лицо у плетня.

Он встал, отряхнул с одежды травинки и тихо вышел со двора, прямо к реке. Где-то позванивала вода, ударяясь о камень. Он сел на примятую траву на крутом берегу, закрыл глаза, подставляя лицо ночной прохладе.