Алина Клен – Фелисада (страница 5)

Они ещё немного посидели так – он на своём камне, она на своём. Не говоря ни слова. Река текла перед ними, темная и неспешная. Где-то крикнула птица, и крик её затерялся в густеющих сумерках. Заревом за горой медленно тлел последний уголек уходящего дня. Сумерки сгущались, и первые бледные звёзды робко зажигались над рекой. Комарье поутихло.

Она первой нарушила тишину, вставая и поправляя платок.

– Завтра на покос, – сказала она, и это звучало как самое важное из всего, что можно было сказать.

– На покос, – так же просто отозвался он.

И разошлись. Она – вверх по тропе, он – вдоль берега. Не оглядываясь. Всё было сказано.

Глава 7.

Слово

Недели, идущие за вторым покосом, были наполнены особым, звенящим спокойствием. Хлеб убран, сено в стогах, самое жаркое и суетное позади. В воздухе уже пахло не зноем, а спелыми яблоками и первой вечерней прохладой. В такую пору мысли текли неторопливо и ясно, сами ложась в нужный порядок.

Степан вышел из дому, когда солнце уже клонилось к лесу. Вышел просто так, без видимой цели, и сам себе не решался в этом признаться, что цель была, и одна-единственная. Ноги сами несли его через улицу, к низкому плетню.

Фелисада сидела на завалинке, чистила в плетеный короб картошку. Увидев его, не вздрогнула, лишь замедлила движение ножа, будто ждала.

– Картошку чистишь? – сказал он хоть что-нибудь, наконец, и от звука своего собственного голоса у него слегка перехватило дыхание.

– На ужин, – кивнула она, опуская глаза на бурую картофельную кожуру.

Он переступил с ноги на ногу, сделал шаг к калитке.

– Можно… войти?

– Двор не заперт, – ответила она, и в углах её губ дрогнула чуть заметная тень улыбки.

Он вошел, постоял рядом, глядя, как ловко и чисто работают ее пальцы.

– Помочь?

– Справлюсь, – сказала она, но не стала прогонять.

Он присел рядом на краешек скамьи, положил свои крупные, привыкшие к тяжести, ладони на колени. Молчали. Было слышно, как где-то за сараем кудахчут куры и шуршит в траве ветер.

– Уродилось нонче… – начал он и запнулся, поняв, что говорит не то.

– Что уродилось? – тихо спросила она, не прекращая работы.

– Всяко… – выдохнул он. – И картошка… и сено…

Он замолчал, снова собираясь с мыслями. Она ждала, и в её терпении была не женская хитрость, а та же самая ясность и сила, что и в нём.

– Фелисада… – имя её прозвучало у него как-то по-новому, торжественно.

Она подняла на него глаза – огромные, серые, и в них он увидел не вопрос, а тихое, безропотное понимание. Оно и дало ему сил сказать дальше. – Я… к отцу с матерью говорить пойду. Завтра.

Нож в её руке замер на мгновение.

– О чем говорить-то? – спросила она, хотя прекрасно знала ответ.

– О том… чтобы ты ко мне в дом перешла. – Он говорил, глядя куда-то мимо нее, на покосившийся сарай, словно признавался не ей, а всему этому старому двору.

Она поймала этот его взгляд, отложила нож и последнюю картофелину, вытерла руки о фартук. Потом подняла на него глаза, и в них не было ни девичьего смущения, ни игры. Была суровая, взрослая правда.

– Ты из-за того, что мы одни? Жалеешь нас?

Он покачал головой, и впервые за весь разговор взглянул на неё прямо, не отрываясь.

– Нет. Не из-за того. Я из-за себя. Мне… без тебя… – он не нашёл слов, только сжал свои кулаки на коленях, и по этому движению она всё поняла лучше, чем из любых объяснений.

– А мать? Одна тут останется…

– Рядом будем. Я же ей… как родной. С детства мы с тобой вместе. Помощь во всем. Не оставим. – Он посмотрел на её дом, на нуждающийся в починке сарай. – Хозяйство мужицкое на себе тянет. Одна. Не дело это. А мамка моя… она добрая, —торопливо проговорил он, возвращаясь к бытовому, к тому, что можно было обсудить и понять. – Примет. И отец… Он про тебя… «справная», – с трудом выдавил он отцовскую характеристику, и ему стало немножко стыдно за эту сухую мужицкую оценку.

Но Фелисада не обиделась. Она кивнула, принимая это как высшую похвалу.

– Знаю. Слышала.

И выдохнул, как перед прыжком в пропасть: – Да люблю я тебя!.. Вся душа уже изболелась… А ты?.. – спросил он, с тихим ужасом ожидая услышать «нет».

Она посмотрела на него внимательно и долго, как будто не решаясь открыться. Затем едва слышно вымолвила, не опуская глаз:

– А разве можно не любить?.. Ты мне руку на Купалу протянул… Я тебе душу свою в ладонь положила…Сызмальства и люблю… Как землю эту… Как небо… Как саму жизнь…

Слова её ударили в него не звуком, а тишиной, что наступила вслед. Всё в нём перевернулось и застыло. Голова стала пустой и лёгкой, а тело – тяжёлым, как сплошной свинец. Он попытался встать, но ноги не слушались, и он лишь глубже осел на скамью, смотря на неё широко раскрытыми глазами, в которых плескалось непередаваемое изумление, облегчение и благоговейный ужас.

В горле встал горячий, непослушный ком. Он сглотнул его, и от этого по лицу разлилась сухая, колющая жара. Ему показалось, что он сейчас заплачет, как мальчишка, и этот стыд перед возможными слезами заставил его сжать челюсти до хруста. Он только молча, медленно, словно под тяжёлой ношей, покачал головой, и в этом жесте было всё: и «не может быть», и «слава Тебе, Господи».

Они снова сидели в тишине, но теперь она была иной – всё было решено, и слова были уже не нужны. Только зарево за лесом медленно гасило свои краски.

Он поднялся с скамьи, чувствуя, что больше сказать ничего не сможет. Дело сделано. Судьба повернута.

– Так я… пойду?

– Иди, Стёпа, – сказала она мягко. – С Богом.

Он вышел за калитку и пошёл к своему дому, не оборачиваясь, чувствуя на спине её спокойный, провожающий взгляд. А она сидела ещё долго, пока не сгустились сумерки, глядя на очищенную картошку в коробе и думая о том, что её девичья жизнь закончилась. Но на душе было не страшно, а тихо и прочно, как в добротно срубленном доме, где пахнет свежим хлебом и ладаном.

Глава 8.

Сговор

Степан дождался, когда Ванька уснет, а мать заберётся на полати. Тимофей сидел, как всегда, у стола, навостривая ножом кнутобой. Степан подошел и сел напротив, положив свои крупные ладони на колени.

– Тятя, мамка… Мне с вами надо. Решил я. Жениться хочу. На Фелисаде Беловой.

Тимофей не поднял глаз, только замедлил движение ножа.

– Обдумал? – спросил он, не глядя.

– Обдумал.

– Она знает?

– Знает. Согласна.

Тимофей отложил нож и кнутобой, наконец подняв на сына свой тяжелый, испытующий взгляд.

– Ладно. Девка справная. Роду крепкого. – Он повернулся к печи. – Слыхала, мать?

С полатей, из-за занавески, донесся тихий, ровный голос Марфы:

– Слыхала. Завтра с утра всё приготовлю.

И всё. Решение было принято так же основательно, как решение о посеве. Степан почувствовал, как с его плеч свалилась неведомая доселе тяжесть.

В тот же вечер, в доме напротив, Фелисада говорила с матерью. Татьяна сидела на краю лавки, разбирая шерсть, а дочь стояла перед ней, пряча дрожь в руках.

– Мама… Степан свататься будет. Завтра.

Татьяна не вздрогнула. Она медленно отложила шерсть, подняла на дочь свои усталые, много повидавшие глаза.

– Доченька… – прошептала она. – Ты… готова?.. Любишь его?..

Фелисада посмотрела на мать, и в ее огромных, тёмных в этот вечер глазах вспыхнул ровный, глубокий свет уверенности. Тот свет, которым горят, когда сомнений нет.