Алина Клен – Фелисада (страница 2)

Позже, когда огонь прогорел и превратился в гору углей, светящихся, как драгоценные камни, начались гадания. Девушки пускали по воде венки. Фелисада отошла подальше, к тихой заводи, где вода была черной и неподвижной. Её венок из трав не поплыл, а закружился на месте, словно его держала невидимая рука.

Степан видел это. Он молча подошел и снял свой тканый пояс с кистями – тот самый, что носил по праздникам. В нём не было ничего особенного, кроме узла-оберега, который завязала его мать.

– На, – сказал он. – Чтобы зло стороной обходило. Чтобы берёг.

Она приняла. Не как подарок, а как знак: – Благодарствую. – И слегка склонила голову.

Они стояли у воды, пока небо на востоке не стало светлеть. Праздник закончился. Люди разошлись. Костёр догорал. Но они не могли уйти, будто эта ночь не желала их отпускать.

Он проводил её до калитки. В темноте его лицо было почти невидимо, но она чувствовала его взгляд.

– Носи на здоровье, – повторил он, глядя на то, как крепко сжимала она в руке его подарок.

– Буду беречь.

Он кивнул. Фелисада вошла во двор, не оборачиваясь, но зная, что он стоит там, за плетнём, и будет стоять, пока она не скроется из вида.

Прижав пояс к груди, она посмотрела на небо, где уже таяли последние звезды. Перекрестилась и прошептала одними губами:

– Спаси и сохрани нас, Господи… – и шагнула в избу.

Глава 2

По-соседски

Река Амыл, неширокая, но строптивая, огибала Тихояр упрямым серебристым потоком. Село, основанное в середине девятнадцатого века орловскими да вятскими мужиками, гнездилось на левом берегу, под сенью саянских отрогов. Избы, рубленные в чашу из могучих стволов, темнели смолистой стариной. Под крышами, крытыми по старинке драницей, глухо звенели от зноя комары.

Степан Алексеев, крепкий плечистый парень девятнадцати лет от роду, въезжал на своем Гнедке во двор. Пахло лошадиным потом, пылью и дымком из печной трубы – запах родного дома, стоявшего тут, почти в самом центре села, ещё с тех пор, как его прадед, орловский хлебопашец, подался в середине прошлого века за золотом на первые амыльские прииски, скопил деньжат и поставил на совесть свой крепкий дом.

Взгляд его привычно скользнул через улицу, на низкую, почерневшую от времени соседскую избу, давно позабывшую о мужской хозяйской руке. Фелисада с матерью были во дворе. Обе, упершись плечами в накренившуюся телегу, пытались поставить её на место. Колесо съехало с оси, и никакие их усилия не помогали – силёнок не хватало.

Степан, бросив вожжи, не спеша перешел улицу. Подошёл так, что они заметили его не сразу.

– Дай-ка, – сказал он тихо, касаясь плеча Фелисады.

Та отпрянула, уступив место. Мать, Татьяна, вытерла ладонью вспотевший лоб, смотря на него с облегчением и стыдливой благодарностью.

Его руки, привычные к любому делу, обхватили ступицу. Мускулы налились силой, спина напряглась – и тяжелый воз с глухим скрипом встал ровно.

– Топор, – коротко кинул он через плечо, не отрывая взгляда от оси.

Фелисада метнулась к дровянику у сарая, вернулась, протягивая ему тяжёлый дедовский топорище. Он взял его, перевернул обухом вверх, и несколько точных ударов по выпавшему шкворню вогнали железку намертво на место. Звонкий стук металла о металл прокатился по двору.

– Шкворень этот разбит, – произнёс он, возвращая топор и глядя уже на Фелисаду. – Кривой стал. Надо новый ковать.

– Знаем, Степан, – вздохнула Татьяна. – Да всё недосуг.

Он перевел взгляд на ось: – На той же колее выскочит. Завтра, к вечеру, сделаю. Принесу.

Татьяна молча кивнула. В этом кивке было всё: и понимание, и гордая благодарность, и согласие принять его помощь – не как милостыню, а как долг соседа перед соседом.

Глава 3

Покос

От нагретой земли поднималась маревая дрожь, а воздух над лугами плавился, словно стекло. Пора была страдная – выходили на покос всем селом, от мала до велика.

Еще до восхода, когда небо на востоке только-только начинало сереть, Степан с отцом и братом выехали на дальний луг, что тянулся по их берегу Амыла. За ними, поднимая облака пыли, двигались другие подводы. Добравшись до места, спешились. Мужики молча, сосредоточенно точили косы, проверяли натяжение рукоятей. Бабы и девки, еще немногословные со столь ранней побудки, загодя прятали от встающего солнца в тень свои узелки с нехитрой снедью, поправляли платы на головах и подтыкали за пояс длинные юбки, чтобы не мешали работать.

Как только солнце чуть поднялось над тайгой, зазвенели косы. Мужики встали в ряд и пошли, взмахивая длинными лезвиями. Трава ложилась ровными, душистыми рядами. Степан косил широко, размашисто, без суеты. За ним шли женщины – ворошили скошенное, переворачивали влажную от росы траву, сгребали в невысокие валки.

К полудню жара стала невыносимой. Солнце палило немилосердно. Степан, сняв рубаху, работал в одних портках, и спина его, загорелая и мускулистая, лоснилась от пота. Он изредка останавливался, чтобы точить косу, и в эти мгновения его взгляд сам собой находил Фелисаду. Она, не разгибаясь, ворошила сено, и по её лицу, раскрасневшемуся от жары, струился пот.

Когда солнце поднялось в зенит, старики, что присматривали за работой, крикнули: «Привал!»

Все с облегчением разбрелись по теням – кто под телегу, кто под развесистую крону у реки. Развязали свои узелки. Пахло свежим хлебом, варёной картошкой, ядрёным зеленым лучком.

Степан присел на край телеги, рядом с отцом и братом, уже разложившими на подстилке большие калачи, щедрый шматок сала, сваренную в мундире картоху, яйца и крынку молока. Он машинально отыскал взглядом Фелисаду. Она сидела поодаль, с матерью, и, отломив кусок хлеба, устало прикрыла глаза, подставив лицо слабому ветерку, дующему с реки.

Вдруг он заметил, как она, вставая, чуть пошатнулась и на миг оперлась о грабли, чтобы не упасть. Он резко привстал, но она уже выпрямилась, отряхнула юбку и, встретив его встревоженный взгляд, чуть смущённо отвела глаза.

После привала, когда вновь зазвенели косы, Степан незаметно сменил такт. Он не отставал от других, но его широкая полоса теперь ровно примыкала к той, где работала Фелисада, отрезая ей лишний край. Он делал это не глядя, будто так и надо.

К вечеру, когда солнце клонилось к закату, покос на этом лугу был закончен. Обоз потянулся обратно к селу. Мужики дремали на телегах, уставшие лошади медленно брели сами, отлично зная дорогу домой и тихо позвякивая сбруей. Бабы и девки, кому хватило места, устроились на телегах рядком, кто пошустрее – шли следом, подсаживаясь на ходу.

Над дорогой стоял усталый, но лёгкий гомон. Кто-то затянул негромкую песню, и её тут же подхватили другие голоса.

– Эх, и денек-то нонче выдался… Жаркий… – переговаривались люди.

– Зато сено – словно пух! Уродилось нонче…

– Уродилось, – лениво откликнулся кто-то. – Лишь бы до дождя успеть убрать…

А Фелисада, шагая в толпе женщин, слышала скрип колёс его телеги и редкие, сдержанные окрики, которыми он подбадривал Гнедка. И ей уже не было так тяжело.

Рядом, взъерошенная, рыжая, как лиса-огневка, и румяная от зноя подруга Ульянка, толкнула её локтем:

– Айда завтра по малину? На Горелый Увал? Говорят, там нонче ягода – хоть косой коси!

– По малину, так по малину, – ответила Фелисада, не поднимая глаз.

– И я с вами! – подхватила другая.

Этот нехитрый девичий разговор, долетевший до него вместе с пылью и запахом пота, он услышал. И запомнил. Горелый Увал был хоть и не за тридевять земель, но место глухое, зверовое. И мысль о том, что она пойдет туда одна, без мужской руки и глаза, вдруг показалась ему неправильной. Непоправимо неправильной. Решение созрело в нём мгновенно, тихо и бесповоротно, как спелый колос под теплым ветром. Он сидел, полуобернувшись, и взгляд его сам собой находил Фелисаду.

Она шагала неподалеку, и он чуть попридержал коня. Когда телега поравнялась с ней, он коротко кивнул на свободное место у себя за спиной. Молча.

Она, на миг заколебавшись, лёгкой рукой оперлась о край телеги и вскинула ногу, усаживаясь. Так и поехали.

Они не разговаривали. Он смотрел на дорогу, она – на его широкую спину, слушая, как над полем плывёт старая песня. Но оба чувствовали это молчаливое согласие между ними, такое же ясное, как летний день, и прочное, как добротно свитая верёвка. И этот путь домой под тихий хор голосов казался им не концом долгого дня, а началом одной общей дороги.

Глава 4

Малина

На следующее утро Степан вышел во двор ещё до петухов. Он разложил на расстеленном пологе всю сбрую и с небывалой тщательностью принялся тихо и монотонно натирать кожу салом. Но всё его внимание было приковано к калитке напротив. Он ждал.

Солнце уже завиднелось над тайгой, когда та скрипнула. Фелисада вышла со своим кузовком, поправила платок. Он отложил в сторону щётку, словно между делом.

– По ягоду? – спросил он, поднимаясь.

– По ягоду, – ответила она, на миг остановившись.

– Погоди малость, вместе пойдём. Мне в ту сторону, к Кедровому логу – глянуть, не осыпалась ли шишка. По пути.

– Ладно, – кивнула Фелисада.

Это была полуправда. Шишку глядеть и впрямь надо было, но не сегодня и не сейчас. Он исчез в сенях и вышел через мгновение, на ходу засовывая в карман складной нож, без которого мужик в тайге как без рук.

Так и пошли. Не он за ней, не она за ним, а вместе, как шли с детства на речку или за грибами. Но сегодня всё было иначе. Сегодня между ними висело нечто новое – неловкое и сладкое, отчего они молчали, глядя себе под ноги.