Алина Клен – Фелисада (страница 1)
Алина Клен
Фелисада
(Основан на реальных событиях)
(Автор не дает никаких личных исторических и политических оценок. Подлинные имена и фамилии некоторых героев, географических наименований, локаций, событий изменены или являются авторским вымыслом. Любые совпадения с когда-либо жившими или живущими ныне людьми, существовавшими когда-либо или существующими до настоящего времени учреждениями, организациями и предприятиями являются абсолютно случайными)
Слово от автора
Я очень благодарна своей младшей сестре Ниночке и моей дочери Ирише за их бесконечную веру в меня и неугасимую поддержку, сопровождавшую создание этой книги, за чистые слёзы над рукописью, и за их прекрасные души.
Храни их Господь!
Глава 1
Купальская ночь
Туман стлался над Амылом на рассвете, как молоко, разлитое невидимой рукой. К полудню он ушел, как и не было. Солнце, достигнув зенита, застыло, готовое к долгому спуску в Купальскую ночь. Волшебное время входило в Тихояр не спеша, как в свой дом.
К вечеру воздух над рекой сгустился, звенел от стрекотни кузнечиков, гудел от приглушенных голосов, пах травой и свежим хлебом, что несли с собой к общему столу. Весь левый берег Амыла гудел, как растревоженный улей.
Народу сбежалось – всё село, от мала до велика. Старики, принарядившись в чистые рубахи, уселись на принесенных скамьях и торчащих на берегу пнях, покуривали, поглядывали на молодежь. Судачили бабы в темных понёвах, с повязанными на головах платками. Девки в длинных белых вышитых рубахах, с распущенными волосами, украшенными венками из цветов и трав, да со смехом поглядывающие на них парни в вышитых косоворотках – все смешались в оживленной толпе.
Огонь для купальского костра складывали особо – не просто в кучу, а в башню высотой в два человеческих роста, в которую вплетали полынь и зверобой. Пламя такого костра считалось чистым, способным отгонять нечисть и предсказывать будущее.
Фелисада стояла поодаль от толпы, у самой воды, и смотрела, как последние лучи солнца тонут в тёмной воде. На ней был старинный, ещё бабушкин, синий сарафан, а на волосах – венок из папоротника и иван-да-марьи. Говорили, что папоротник в эту ночь цветёт огненным цветком, который указывает на клад, а иван-да-марья отводит дурной глаз.
Но ей был нужен не клад. Ей нужно было знание – неизбежное, как осень. Не о богатстве и не о женихе. О жребии. О том, что уготовили ей древние силы, взрастившие этот папоротник и эту траву. И готова ли она этот жребий принять…
Она чувствовала на себе взгляды. Знакомые, с детства, голоса доносились сквозь гул:
– Глянь-ка, Фелисада… Царевной смотрит. Не девка, а загляденье.
– Да, хороша. А взгляд у ей вещий. Ох, чую, не простая у ей судьба будет, ой, не простая…
– А ты погляди на венок-то… Не из цветов, а из трав одних. Энто ж все неспроста. Помнишь, бабка-покойница ейная, Александра Фёдоровна, к кореньям да травам знание имела. Ох, и сильная была знахарка! Чудеса творила. Да… Не иначе, как оттуда, от бабки, и взгляд энтот у ей. Ой, неспроста энто всё…
– А я, бабоньки, по детству моему ишшо помню, что бабка ейная не просто знахаркой была, а колдовством владела! Да нешто сами позабыли? Случай был, ишшо при царе-батюшке, змеи косить не давали. Развелось их о ту пору – ногой не ступить, так и жалили народ. Так вот, пришли тогда к Александре той ходоки из окрестных селений и Тихоярские наши тож. И с поклоном к ей: подмогни, коли можешь, Александра Федоровна, уйми гадов.
Так она согласная была и вот что сотворила! Ой, бабы, говорю. А у самой душа в пятки и по сию пору уходит!
Сказала, значит, она ходокам, чтобы передали всем сельчанам, чтобы пока петухи не запоют, во двор ногой не ступать! А потом на покосы бегом и не зевать, косить без устали до вечера и мигом обратно. А уж на закате, когда темнеть начнёт, снова ни ногой из избы!
Ага. Так вот, ушли ходоки, передали своим. С вечера управились все, приготовились, чтобы завтрева не зевать и шибче выехать да побольше успеть накосить.
Батя наш сказал, что нас, мальцов, с собой в тот раз не возьмут – с бабушкой в избе оставят, а чтобы мы не бедокурили и во двор носы не совали, с вечера ишшо запихнул нас всех шестерых, мал мала меньше, на сеновал на чердаке. Сунул нам крынку с молоком и каравай. И ведро под нужду туда же. Сидим мы, ага, и гадаем, пошто энто батя нас сюда засунул? А он, значитцца, нам кулак показал и сказал спать, и не шастать по верхотуре-то, а то выпорет.
А сам дверцу-то на чердак закрыл, чтоб не выпали мы ненароком, и лестницу-то, что на верхотуру ведёт, взял да и наземь опустил – это чтобы мы, значицца, не слезли с её. А сам – шасть в дом и только видим мы в щелку, как они с мамкой в окошко на двор смотрят.
Ага… И вот, сморило нас там, спим, значицца. Светает. Я к ведру, по малой нужде. И в щелку дверную вижу…. Матерь Божья! А из лесу-то через наш двор да к реке гады ковром ползут и ползут, ползут и ползут! Как земля шевелится! А там, через реку-то, да на другой берег и ушли. Я сестру давай толкать. Мы уж и в четыре глаза смотрим. Ползут! Обмерли мы с ей и попрятались в сено, лежим и не дышим…
Потом, когда петухи уж отпелись, слышим, как батя со двора мамке кричит: «Давай шибче на телегу! Поспешать надо!». И уехали косить. И все село с имя туда же.
Обернулись к вечеру, но засветло ишшо. Батя всех нас снял в верхотуры и в избу под замок. А как свечерело совсем, прильнули мы к оконцу, а там снова земля зашевелилась – гады возвернулись и к себе по норам в лес.
И вот думаю всю жисть: что ж та Александра такое гадам повелела, какое такое могучее слово знала, что энто чудо сотворила?
А косили в тот день, батя уж потом сказывал, как в последний раз, махали без продыху. Всё успели. И гада ни одного видно не было! Вот так, бабоньки, хотите верьте, хотите нет, а сама, своими глазами видала, не совру.
Бабы, заслушавшись, ахали, вспоминая случаи из своей жизни, когда знаменитая на всю Сибирь знахарка, покойная ныне Александра Фёдоровна выручала, лечила и спасала.
Чуть поодаль от кострища, на бревне, сидел дед Ерофей, хоть и староват уже, но гармонист знатный. Откинув голову, он заводил:
–Ай, во поле липенька стояла, во поле липенька стояла…
И хоровод, взявшись за руки, подхватывал, двигаясь плавно, как одна большая река вокруг огня. Народу собралось уйма – все, кто мог ходить.
Степан в светлой домотканой косоворотке, подпоясанной вытканным матерью поясом, стоял с мужиками. Он молча слушал, как его отец, Тимофей, разговаривал с дедом Пантелеймоном.
– Народ нонче весь на лицо, – говорил Тимофей, оглядывая толпу.
– И-и, по́лно, – отмахивался дед. – Ишшо при царе-батюшке, бывалоча, куда краше гуляли. А нонче-то – комсомольцы снують, на обычай наш косются. Чудно, ей-богу… Ладно, хучь костер жгуть, не запрещають покуда.
Вдруг гармонист сменил напев, заиграл плясовую. Парни стали выхватывать девушек из хоровода. К Фелисаде вразвалочку подошел сын лавочника, Федька, разодетый в городскую рубаху: – Фелисада, аль не хошь сплясать? – сказал он, взяв её под локоть.
Она мягко, но решительно высвободилась: – Спасибо, Федор. Не по нраву мне пляски нонче.
Степан уже видел её с самого утра, здоровался – все, как и всегда. Но сейчас отчего-то не мог отвести глаз. Она казалась ему привиденной, как отражение в воде, – вот есть, а тронешь – расплывётся. И от этого становилось не по себе. Он же знал! Помнил, как она, сопливая, ревела, разбив коленку. Помнил её крикливый голос в играх. А сейчас перед ним стояла тихая, высокая, со взглядом, от которого его душа на миг обмирала – нездешняя…
Когда это случилось? Где он был в тот миг? Это открытие накрыло его, как немая волна, отхлынувшая от сердца. Все прежние, детские чувства разом рухнули, и на их месте возникла простая, как гранитный валун, истина: это его женщина…
Когда Федька приблизился к ней, у Степана сжались кулаки, а в груди не просто дрогнуло – там зазвучал низкий, тревожный набат.
Он подошел, когда Федька, покраснев, отступил. Не сказав ни слова, просто протянул свою исчерченную работой ладонь – не для пляски, а как ключ, который она могла принять или отвергнуть. Фелисада посмотрела ему в глаза – и отдала свою в ответ. Их пальцы сплелись сами собой – по-детски доверчиво и по-взрослому крепко, будто за долгие годы их ладони сами научились находить друг друга, как в былое время, когда они вместе перебирались через бурлящий ручей.
– Ого-го! – крикнул кто-то из стариков. – Алексеев-то сын не промах! Сразу царевну себе выбрал!
В это мгновение костер вспыхнул. Не просто разгорелся – взорвался светом, бросив на толпу багровые тени. Казалось, будто сама ночь отступила на шаг.
Прыжки через огонь были древним ритуалом, доставшимся им от предков. Пары, взявшись за руки, с визгом перелетали через пламя, и их силуэты на миг сливались в одно целое. Считалось, если перепрыгнуть, не разомкнув рук, – быть крепкому союзу. Когда подошла их очередь, Степан сжал её руку.
– Не бойся, – сказал он.
– Я не боюсь, – ответила она, и это была правда.
Они разбежались и прыгнули. Пламя лизнуло подол ее сарафана, оставив запах гари и полыни. На той стороне он не отпустил её руку, а его взгляд сказал всё, что можно было сказать без слов.