Алина Давыдова – Развод в 45. Не дай мне уйти (страница 4)

Но разве меня это остановит? Старые знакомства никуда не делись. Поспрашиваю, изучу всё необходимое.

– Ма, ну ты же в курсе, что это позорище? – дочь, не дождавшись моего ответа, морщит носик.

– Не разговаривай так со мной, пожалуйста. Что именно, по твоему мнению, позорно? Развестись?

– Пользоваться бабушкой. В твои-то годы. Нет уж. Я останусь с папой. Не впутывай меня в ваши скандалы. Это ты сама придумала, а я не при чем.

Её слова бьют под дых. Она открыто упрекает меня в бессилии. Что вот такая я бесполезная, решила уехать в никуда вместо того, чтоб терпеть измены и улыбаться.

– Маш, мне как никогда нужна твоя поддержка. Да, будет трудно. Но мы со всем справимся. Вдвоем.

Дочка качает головой.

В эту минуту она поразительно похожа на своего отца. Те же упрямые черты лица, тот же волевой подбородок. Разве что волосы больше отдают рыжиной, это в меня. Но всё остальное – копия Тимура. Как с принтера.

– Ма, я не хочу ни с чем справляться. У меня здесь универ, художка, друзья. Марк опять же. Я не хочу ездить по два часа на автобусе. Я не собираюсь вечно слушать бубнеж бабушки. Ты же знаешь, какая она. Всегда всем недовольная. Не так одеваюсь, не так крашусь. Тебя она вообще сожрет, что ты с папой разводишься. Легче прям щас вздернуться.

– Маша!

– Чего? – Дочь упирает руки в бока. – Я что, неправду говорю? Почему я должна жертвовать своим удобством ради тебя? Почему должна менять личную спальню на раскладушку у бабушки?

– Потому что… – Я закусываю губу. – Потому что ты должна меня поддержать…

– Ничего я не должна. Я, может, папу поддержать хочу. Ты же не готова ради меня ни на что, а я вот ради тебя тоже не готова. И вообще, меня Катя устраивает. Будет у меня и мама, и мачеха.

С этими словами она хлопает дверью и запирается в комнате.

Я остаюсь стоять с картиной в руках, ощущая себя так мерзопакостно, будто меня окунули с головой в ведро отходов.

С одной стороны, дочь можно понять. У неё и возраст такой, импульсивный. Всё в штыки, всё не так. Да и, конечно же, потерять привычную жизнь не хочет. Я понимаю, поэтому и не обижаюсь.

Мама у меня действительно человек тяжелый. У нее две дочери, но моя сестра с ней даже общаться не желает – настолько она её замучила придирками.

Я гораздо лояльнее, просто предпочитаю минимизировать наши встречи и телефонные разговоры.

Понятно, что ехать к ней – крайняя мера.

Но что я должна сделать?

Как я могу оставить Машу с отцом? А сама что, просто уйду? Как побитая собака? Они будут втроем счастливы, а я как бы самоустранюсь. Злая, плохая, плохо одетая клуша-Кира исчезнет, позволив людям жить припеваючи.

Нет уж. Пусть Маша меня возненавидит, но отцу я её не отдам.

Тот, кстати, возвращается домой раньше обычного. Что, уже наработался, закрыл свой важный проект?

Я запираюсь в ванной, чтобы не пересекаться с благоверным. Оглядываю в зеркале распаренную после мытья кожу. Каждую морщинку. Каждое пигментное пятнышко. Каждое несовершенство.

Знаете, как в фильмах, когда на героиню находит осознание.

И что я вижу?

Я вижу сорокапятилетнюю старуху. Не молодую женщину, а утомленную бабу, которая могла бы следить за собой, но почему-то решила, что она будет стареть естественно.

Моё отражение говорит об обратном. О том, что коже не хватает питания, а волосы давно пора покрасить. Что брови нуждаются в корректировке, и носогубная складка выделяется слишком явно.

Я не останусь с Тимуром, но неужели в сорок пять лет я собираюсь вообще покончить и с личной жизнью, и с уходом за собой? Запереться в скорлупе, растеряв доверие ко всем мужчинам?

Я смотрю и не узнаю себя. Я ведь не была такой раньше. Мне от природы досталось хорошее телосложение, про таких говорят «ведьма, жрет и не толстеет», у меня неплохие волосы. Темно-рыжие. Медные. Никакой краски не надо. Глаза зеленые, пусть и неяркие.

Когда я себя так запустила? Когда позволила мужу заглядеться на другую?

В дверь ванной стучатся. Я демонстративно молчу.

– Кир, я хотел спросить, как твоя рука.

Голос моего мужа не виноватый, но уставший.

– Прекрасно. Я могу помыться в одиночестве?

– Кто ж тебе запретит, – выдерживает паузу и вдруг начинает смеяться: – Ты бросила в Катю кусок мяса?

Почему-то я и сама начинаю улыбаться. Ситуация идиотская, но, скажем прямо, получилось экстравагантно. Я вспоминаю, как майонезное пятно отпечаталось на лбу любовницы моего мужа.

– Что было, то и бросила. Пусть скажет спасибо, что не нож.

– Не ожидал от тебя такой экспрессии. Обычно так гораздо… Хм… Спокойнее.

И продолжает откровенно ржать. Нормально он так, не жалко, что ли, свою собственную любовницу?

– Обычно меня не называют старухой в климаксе. Мне плевать, с кем ты спишь, Тимур, но будь с этой девкой осторожнее.

Его голос становится жестче.

– Я тебя услышал, Кир. Знаешь… Прости, что так вышло… Я постараюсь…

– Всё исправить? – подсказываю я, закрутив кран. – Поздно. Я подам на развод.

Выхожу из ванной, отпихивая локтем Тимура, который застыл и смотрит на меня тяжело, осуждающе.

– Кира, это плохая идея.

– Почему это?

– Я не собираюсь с тобой разводиться.

– Как жаль, что твое мнение мало кого волнует.

– Маша написала мне сообщение, когда я ехал домой, – продолжает он без эмоций. – Сказала, что останется жить со мной.

– Угу, я в курсе.

– Ты обижена на неё?

– Нет. Потому что её хотелкам не суждено сбыться. Сегодня я сплю в гостиной.

Он со вздохом берет с нашей кровати подушку и качает головой.

– Я сам. Не руби сгоряча. Я не говорю, что поступил правильно, но… Иначе не мог. Если ты хочешь отдышаться, я сниму себе квартиру. Одумаешься – пустишь обратно. Не нужно возвращаться к матери.

– Денег не хватит всем квартиры снимать, – усмехаюсь я.

– Я не снимаю ничего для Катерины. Она в состоянии сама обеспечить себя жильем.

– Очень рада за неё. Тимур, вот ты сам как считаешь: это нормально? Пытаться усидеть на двух стульях?

– Нет, это ненормально. Но я не мог иначе, – повторяет он. – А когда всё осознал – было уже поздно.

Даже слушать эти бредни не хочу. Есть много вариантов «иначе». Например, не расстегивать ширинку. Не опоила ж она его и не в бессознательном состоянии заставила отлюбить до потери пульса. Прям несчастный страдалец, не мог он.

– Ну, значит, и я не могу иначе, – криво улыбаюсь.

– Я не дам тебе развод, – повторяет он. – Даже не надейся. Но если хочешь переждать – повторяю, уеду хоть сегодня, сниму любую квартиру. Но с возможностью вернуться. Только на таких условиях.

И выходит из спальни, а я кидаю ему вслед вторую подушку.

Убирайся. Прочь. Из моей жизни. Из моей кровати. Из моего сердца.

***