Алим Тыналин – Винсент Иванович (страница 6)

— Пятьдесят тысяч, — сказал Толстяк, и голос его не изменился ни на полтона. Все тот же бархатный баритон, все та же дядюшкина ласковость. — Пятьдесят тысяч, Винни. Ты помнишь эту цифру?

Я кивнул.

— Скажи вслух. Я хочу слышать, что ты помнишь.

— Пятьдесят тысяч, — повторил я.

— Хорошо. А теперь давай посчитаем, — он провел толстым пальцем по строчкам в книжке. Палец двигался неторопливо, палец человека, у которого есть все время мира. Не то, что у меня. — Срок был три месяца. Прошло… — он поднял глаза, — шестьдесят семь дней. Остается двадцать три. Чуть больше трех недель, если округлить. А теперь вопрос: вернул ли ты что-нибудь из долга за прошедшие шестьдесят семь дней?

Воспоминания в голове молчали. Что делал Винсент эти два с лишним месяца? Пил? Дрался? Лежал на грязной панцирной кровати, глядя в потолок и жалея себя? Судя по состоянию, в котором я обнаружил его тело, все три варианта были правдой.

— Нет, — сказал я.

— Нет, — эхом повторил Толстяк. Записал что-то в книжке. — Пятьдесят тысяч за оставшиеся двадцать три дня. Это… — он поднял глаза к потолку, губы чуть шевельнулись, — Две тысячи сто семьдесят четыре доллара в день. Каждый день. Без выходных. Без праздников. Без Рождества. Ты планируешь зарабатывать две тысячи сто семьдесят четыре доллара в день, Винни?

Я промолчал. Потому что любой ответ был бы неправильным.

Толстяк закрыл книжку. Положил на нее ладонь, широкую, с короткими пальцами, унизанными перстнями, и эта ладонь накрыла книжку целиком, как крышка гроба накрывает то, что внутри.

— Я скажу тебе кое-что, Винни. Не потому что мне тебя жалко. Мне никого не жалко, я разучился лет двадцать назад. А потому что твой покойный дедушка, царствие ему небесное, однажды сделал мне одолжение. И я его не забыл. Я ничего не забываю.

Он снова затянулся сигарой. Дым клубился вокруг его большого, круглого лица, и на мгновение мне показалось, что я сижу не перед мафиозным капо, а перед буддийским божеством из тех, что ставят в китайских ресторанах: толстый, улыбающийся, всезнающий. Только вместо лотоса сигара «Монтекристо», а вместо просветления записная книжка с долгами.

— Ты идешь ко дну, мальчик, — продолжил он. — Ты проигрываешь деньги, которые тебе не принадлежат. Ты пьешь, пока не падаешь мордой в стол. Ты дерешься с людьми, с которыми драться не надо, и лижешь задницу людям, которых надо бы поставить на место. Ты не уважаешь себя. А человек, который не уважает себя, — он наклонился вперед, и стул под ним жалобно скрипнул, — не может уважать других. А кто не уважает других, тот опасен. Не в хорошем смысле. В плохом. Понимаешь разницу?

— Понимаю, — сказал я. И я понимал. Черт возьми, я это понимал лучше, чем он мог себе представить. Слово в слово я говорил похожие вещи десяткам клиентов в своем кабинете. Про самоуважение и уважение к другим. Про деструктивные модели поведения. Про порочный круг саморазрушения. Только я использовал термины, а Толстяк обходился без них. И, подозреваю, его терапия была эффективнее моей.

— Хорошо, что понимаешь, — он откинулся обратно. Кресло опять скрипнуло. Я мысленно пожалел кресло. — А теперь слушай. Есть работа. Небольшая. Считай это… — он покрутил сигарой в воздухе, подбирая слово, — небольшой проверк… подарком от дядюшки Рэя! — тут же поправился он и заржал.

А потом достал из ящика стола листок бумаги. Обычный клочок, вырванный из блокнота. И протянул мне.

— Луиджи Фортуна. Знаешь такого?

Я взял листок. Адрес в Бронксе, название улицы, номер дома. Имя и прозвище Луиджи «Лу-Лу» Фортуна. Воспоминания Винсента выплюнули обрывок образа: маленький, лысый, суетливый человечек, торгует ставками на скачки из табачной лавки. Больше ничего.

— Слышал, — сказал я, хотя правильнее было бы сказать «вспомнил».

— Букмекер. Работает на нашей территории. Три недели не платит долю. Две тысячи долларов. Сумма смешная, Винни. Две тысячи — это ничто. Я столько трачу на сигары за месяц. Но дело не в деньгах. Дело в принципе. Сегодня Лу-Лу не платит две тысячи. Завтра Маттео не заплатит пять. Послезавтра Сильвио решит, что тоже может не платить. И через месяц я буду сидеть здесь с пустой книжкой и объяснять боссу, почему люди перестали нас уважать. А я не люблю объяснять боссу неприятные вещи. У меня от этого изжога.

Он замолчал, глядя на меня. Взгляд бухгалтера. Оценивающий. Калькулирующий. Сколько стоит этот человек передо мной? Стоит ли он вообще чего-нибудь? Или пора списывать его в графу «убытки»?

— Поедешь с Джорджи, — сказал Толстяк. — Заберете деньги. Объясните Лу-Лу, что задержки неприемлемы. Доходчиво объясните. Но без лишнего шума. Мне не нужна полиция, мне не нужны «доктора», мне не нужны проблемы. Мне нужны две тысячи долларов на этом столе завтра к полудню. Будет что сверху, возьмете себе. Ясно?

Ясно.

Джорджи. Воспоминания снова заскрежетали, как неисправный проектор. Дженнаро «Джорджи» Мандзано. Напарник Винсента. Впрочем, сейчас не было времени о нем думать.

Я встал и сунул листок в карман куртки. Повернулся к двери.

— Винни.

Я остановился. Обернулся.

Толстяк смотрел на меня, и в его маленьких черных глазах я увидел что-то помимо бухгалтерской оценки. Что-то похожее на любопытство. Или на подозрение. Или на то и другое разом.

— Не облажайся, — сказал он. — В последнее время это у тебя хорошо получается.

— Не облажаюсь, — ответил я, и сам удивился тому, как уверенно это прозвучало. Откуда взялась эта уверенность, от Винсента или от Геннадия, я не знал. Может, от обоих. Может, впервые эти двое внутри меня сошлись в чем-то одном, понимая, что облажаться нельзя.

— Посмотрим, — Толстяк откусил кончик сигары, затем затянулся и… закашлялся. Почти как неопытный курильщик, впервые имеющий дело с табаком.

Еще спустя сколько-то секунд глаза моего капо налились кровью и едва не вылезли из орбит. Ему стало нечем дышать. По-видимому, кусок хорошей кубинской сигары, попал не в то горло.

А я за это время успел произвести нехитрый расчет, расчертив в голове листок на два столбца, на «за» и «против». Победило милосердие. Пусть и продиктованное вполне практическими соображениями. Как человека Рэя «Толстяка» Эспозито я знал еще не очень хорошо. Возможно, та еще сволочь. Однако я не хотел, чтобы гангстер сдох прямо сейчас, при мне, да еще и бросив тень на меня как невольного свидетеля происшествия.

Я замахнулся ручищей, доставшейся мне от Винни. И, что есть мочи, вдарил по спине своему непосредственному боссу…

Глава 4

Мозгоправ

Итак, я замахнулся здоровенной ручищей, доставшейся мне от Винни. Волосатой, потной, мозолистой и очень-очень сильной. А потом, что есть мочи, вдарил с ее помощью своему непосредственному боссу по спине.

Не знаю уж, попал ли кончик сигары Рэя «Толстяка» Эспозито в то горло, которое было нужно. Но в ответ жирдяй… врезал мне с ноги. Отчего уже я пролетел примерно две трети бара и сложился пополам, встретив на пути препятствие в виде противоположной стены.

Думаю, если не перелом, то сильный ушиб нескольких ребер мне был обеспечен.

А Толстяк, наконец, откашлялся и даже повеселел.

— Не лезь ко мне, Ла Руссо. Еще раз так сделаешь, я отправлю тебя к сицилийским праотцам.

А затем просто отвернулся от меня. И занялся своими делами. Аудиенция была окончена.

Я пошел к выходу, все еще почесывая ушибленный бок. Дин Мартин уже сменился на Тони Беннетта, который что-то исполнял про Сан-Франциско. Два картежника по-прежнему сидели на узких итальянских табуретах и резались в «Блэкджек».

Кармайн протирал тот же стакан. Или другой. Стаканы, в отличие от людей, все на одно лицо.

На улице Маленькая Италия тоже жила своей жизнью. Малберри-стрит сияла огнями кафе и ресторанов, из открытых дверей «Умберто» доносился хохот и звон бокалов, перед кондитерской, название которой я не успел выучить, выстроилась очередь за канноли, толстая синьора в черном платье торговала жареными орехами с тележки, а горячий карамельный запах смешивался с бензиновым выхлопом проехавшего мимо «Кадиллака», длинного и белого, как лимузин на похоронах.

Я остановился на тротуаре, сунув руки в карманы. Левая нащупала листок с адресом букмекера Фортуны, из которого предстояло выбить часть долга перед мафией. Правая ничего не нашла. Ни оружия, ни денег, ни плана.

Первый же экзамен грозил провалом.

Семейный психолог из Петербурга, кандидат наук, специалист по деструктивным моделям поведения в супружеских парах, должен ехать в Бронкс и заниматься рэкетом. С напарником, которого я пока в глаза не видел. Я сплюнул и пошел искать Джорджи.

Нет. Я все еще стоял на углу какой-то нью-йоркской стрит, засунув руки в карманы и уставившись на небоскребы, которых здесь было как собак нерезаных. Ветер трепал выбивающиеся из-под бейсболки густые и непокорные итальянские волосы. Но в голове был полный хаос. Где, черт подери, этот Джорджи? Как я найду напарника, если в глаза того не видел?

Я попытался воскресить в памяти его лицо — но на ум приходили все известные мне итальянские мафиози: де Ниро, Аль Пачино, Аль Капоне, все кроме него. Попробовал припомнить адрес — та же ерунда.

Воспоминания Винсента рассыпались, как песок сквозь пальцы. Перед глазами мелькали лишь жалкие обрывки: тусклый свет неоновой вывески, запах дешевого вина, смех женщин. Но причем тут все это? Ни улицы, ни номера дома. Пресвятая Мария!