Алим Тыналин – Винсент Иванович (страница 5)
А руки Винни снова «обняли» шею мальчугана.
Тот, как мог, кивнул.
— И позвонишь… копам, — продолжил я.
Вероятно, пацан изменился в лице. Но я этого не видел.
— Шучу. Позвонишь в «911». Понял меня? — снова рявкнул я, изо всех сил стремясь походить на страшного бандита.
А мой собеседник затрепыхался в знак согласия.
— Скажешь, что в соседнем переулке лежит человек, ему плохо. Понял меня? — добавил я.
Молчание, как известно, знак согласия.
— Молодец. Я дам тебе пару баксов. Купишь мороженого или сходишь в кино, — я ослабил хватку. — Обо мне ни слова. А если проболтаешься… — я вновь намекнул на силовое развитие событий. Но пацаненок все понял правильно и уже сам закивал кудрявой головой. — Вот и хорошо!
Я быстро отпустил пацана. Всучил ему обещанную мелочь, которую незадолго до того нащупал в своих карманах. И на всякий случай… влепил подзатыльник, чтобы лишний раз не бузил.
После этого моя совесть была чиста…
Клуб «Везувий» располагался на углу Малберри и Гранд-стрит, втиснутый между прачечной старой синьоры Каваллеро и закрытой на ремонт парикмахерской, в витрине которой уже полгода висела табличка «Скоро откроемся». И все на улице прекрасно знали, что не откроется она никогда, потому что парикмахер Энцо задолжал не тем людям и теперь стрижет овец где-то в Катскильских горах, если вообще еще дышит.
Снаружи клуб выглядел как заурядное итальянское заведение: неоновая вывеска с половиной нерабочих букв (светилось только «В_ЗУВ_Й»), пыльная витрина с выцветшими фотографиями Неаполитанского залива, два столика на тротуаре, за которыми в любое время суток сидели одни и те же старики с одними и теми же чашками эспрессо. Старики менялись. Чашки, по-моему, нет.
Я толкнул дверь и вошел.
Внутри пахло кофе, табачным дымом и лимонным освежителем, который не справлялся ни с первым, ни со вторым. Длинная барная стойка из темного дерева, за ней зеркало в раме, заставленное бутылками. Несколько столиков с красно-белыми клетчатыми скатертями. На стене телевизор, «Zenith» с деревянными панелями, беззвучно показывал бейсбол. «Янкиз» играли с кем-то, но мне сейчас было не до американского спорта.
За баром стоял тощий тип с вытянутым лицом и усами, похожими на дохлую гусеницу. Он протирал стакан с такой сосредоточенностью, будто от чистоты посуды зависела судьба западной цивилизации.
Воспоминания Винсента подсказали: Кармайн. Бармен. Глухой на левое ухо после инцидента с петардой на День Независимости в семьдесят втором. Безобидный. Видит все, не слышит ничего, не говорит никому. Идеальный сотрудник для такого заведения.
Кармайн поднял глаза, увидел меня и кивнул в сторону задней двери. Даже слов не потребовалось. Очевидно, меня ждали.
Я прошел мимо столиков, мимо двух мужчин средних лет, игравших в карты с таким угрюмым видом, словно проигрывали не центы, а годы жизни. Потом мимо музыкального автомата «Wurlitzer», из которого Дин Мартин жаловался на то, что луна слишком похожа на пиццу. Добрался до двери в конце зала. Обычная деревянная дверь, ничем не отличавшаяся от других, если не считать двух примечательных джентльменов по обе стороны от нее.
Левый — коренастый, с шеей толще моего бедра и лицом, которое выглядело так, словно его лепили из глины и не закончили. Правый повыше, поуже, с длинным шрамом от уха до подбородка и холодными глазами человека, которому скучно между приступами насилия.
Воспоминания буксовали. Их имена не всплывали в мозгу. Но я все-таки помнил их, лица знакомые, проходил мимо них десятки раз.
— Винни, — коренастый кивнул. Не приветствие, скорее констатация факта. Ты существуешь. Мы это отметили. Проходи.
— Тебя ждут, — добавил тот, что со шрамом, и толкнул дверь.
Я шагнул внутрь, и мир изменился. Передняя часть «Везувия» была декорацией, тем фасадом, который предъявляют случайному прохожему или заблудившемуся туристу. Задняя комната была настоящим клубом. И она не притворялась чем-то, чем не являлась.
Помещение оказалось больше, чем я ожидал, метров тридцать квадратных, не меньше. Стены обиты темно-бордовым бархатом, местами потертым, местами прожженным сигаретами, но все еще хранившим остатки былой претензии на роскошь. Потолок низкий, давящий, с тяжелой бронзовой люстрой, половина лампочек которой перегорела, отчего свет падал неравномерно, создавая островки тусклого золота посреди густых теней.
У дальней стены — портрет Синатры в полный рост. Не репродукция, а настоящая фотография с автографом в тяжелой позолоченной раме. Фрэнк был молод, улыбался, держал микрофон. Под портретом — массивный письменный стол, и за этим столом сидел человек.
Рэй «Толстяк» Эспозито.
Воспоминания Винсента давали о нем отрывочные сведения: голос по телефону, образ массивного силуэта в дорогом костюме, ощущение вязкого страха. Но воспоминания не подготовили меня к тому, что я увидел вживую.
Триста фунтов. Сто тридцать с лишним килограммов, если переводить в понятные мне единицы. Но дело было даже не в объеме, а в том, как он совладал с этим. Толстяк не расплывался в кресле и не оседал бесформенной массой. Он сидел прямо и уверенно, а его тело занимало пространство с тем же естественным правом, с каким вода заполняет русло реки. Он не был толстым. Он был огромным. И в этом была принципиальная разница.
Костюм на нем сидел безупречно. Темно-серый, в тонкую полоску, явно пошитый на заказ. Рубашка белая, шелковая, расстегнутая на две верхние пуговицы, обнажая золотую цепь толщиной с мой мизинец. На каждом пальце, кроме больших, перстни. Золото, камни. Один, на безымянном правой руки, был с крупным рубином, и камень ловил свет люстры, вспыхивая багровым, как маленький злой глаз.
Лицо у Толстяка было круглое, гладко выбритое, с тройным подбородком и маленькими глазами цвета черного кофе. Именно глаза меня и остановили. Они не соответствовали всему остальному. Тело было показным, нарочито роскошным, сигара в углу рта, толстая, дорогая, марки «Montecristo», источала сладковатый дым. Перстни блестели, цепь сверкала.
Все кричало, смотрите, как я богат и могуч. Но глаза были глазами бухгалтера.
Спокойные. Внимательные. Считающие цифры. Они смотрели на мир так, как я когда-то смотрел на клиентов, оценивая, каталогизируя, раскладывая по полочкам. Только я каталогизировал неврозы, а он людские слабости. Те, за которые можно взять. Те, за которые можно потянуть. Те, за которые можно повесить.
Мне стало нехорошо. Профессионально нехорошо. Потому что я, семейный психолог Рябов, сидел напротив человека, который «читал» людей не хуже меня. Только выводы делал другие.
Впрочем, я еще не сидел. Я стоял на пороге как идиот, рассматривая своего капо так, как рассматривал бы нового клиента на первом сеансе. Зрачки, мимические морщины, положение рук, наклон головы. Привычка, которая в кабинете на Петроградской стороне была профессиональным инструментом, а здесь, в задней комнате мафиозного клуба, могла стоить мне жизни. Люди такого калибра не любят, когда их изучают.
— Винни, — голос Толстяка показался мне даже мягким. Во всяком случае, чересчур мягким для такой туши! Бархатный баритон, почти ласковый. Как у дядюшки, который угощает племянника конфетами. Вот только от этой ласковости по спине пробегал холодок. — Заходи. Садись.
Он указал сигарой на стул перед столом. Обычный деревянный стул, без подушки, без подлокотников. Стул для подчиненных. Стул, на котором нельзя расслабиться.
Я сел, стараясь двигаться как Винсент. Развязно. С ленцой. Откинулся на спинку, раздвинул ноги, положил руки на колени. Поза уличного парня, которому море по колено. Тело помогало, оно помнило эту позу, как пианист помнит гаммы. Лицо я контролировал хуже. Но надеялся, что в полутьме этого не видно.
— Как поживаешь, Винни? — спросил Толстяк, и было в этом вопросе столько же искреннего интереса к моему самочувствию, сколько во фразе стоматолога «Вам не больно?», когда сверло уже визжит внутри зуба.
— Нормально, — я пожал плечами. Голос вышел хриплый, но ровный. Спасибо, Винсент. Хоть связки у тебя подходящие.
Толстяк затянулся сигарой, выпустив облако дыма, которое поплыло к потолку, слоясь и закручиваясь в тусклом свете люстры. Посмотрел на меня сквозь эту дымовую завесу. Молча. Долго.
Пауза. Классический прием давления. Я использовал его сам, на сеансах, когда нужно было заставить клиента заговорить первым. Молчание создает вакуум, а люди боятся вакуума. Заполняют его словами, обычно лишними, обычно тем, что хотели скрыть. Знал ли Толстяк теорию? Вряд ли. Но практика у него была покрепче моей.
Я молчал. Не потому что знал прием, а потому что не знал, что сказать. Толстяк усмехнулся. Уголок рта чуть дрогнул, не более того.
— Нормально, говоришь, — он взял сигару, стряхнул пепел в тяжелую хрустальную пепельницу, стоявшую перед ним. Пепельница была чистая. Значит, кто-то регулярно ее опустошал. Кто-то, чьей единственной работой, возможно, было содержать эту пепельницу в идеальном состоянии. — Ты мне тут не ври, Винни. Мне врать не надо. Мне врут все: моя жена, мой доктор, мой парикмахер. Все врут. Но ты не ври. Потому что я знаю правду. Я всегда знаю правду.
Он открыл ящик стола. Достал толстую записную книжку в кожаном переплете, потертом от многолетнего использования. Положил перед собой, раскрыл на заложенной странице. Я увидел столбцы цифр, написанных аккуратным мелким почерком. Бухгалтерия. Настоящая бухгалтерия, не та, которую показывают налоговикам.