Алим Тыналин – Винсент Иванович (страница 4)
Я направился к двери. Отец окликнул меня:
— Винни!
Я обернулся.
Он стоял, держась за спинку стула. Лицо осунулось и постарело. В этом свете, в этой убогой кухне, он выглядел не страшным. Просто старым. Уставшим. Сломленным.
— Будь осторожен, — сказал он.
Но это «осторожен» прозвучало как крик о помощи.
Я кивнул и вышел.
В коридоре мать догнала меня, сунула в руку что-то завернутое в салфетку.
— Съешь по дороге, — прошептала она. — И помолись, Винни. Пожалуйста, помолись!
Я посмотрел на нее, на эту маленькую, хрупкую женщину с руками, обожженными жизнью и глазами, полными слез.
— Я постараюсь, ма.
— И приходи еще, — она коснулась моей щеки. — Обещай, что придешь!
— Обещаю.
Я вышел на улицу. Полуденное солнце било в глаза. Развернул салфетку, там был сэндвич. Белый хлеб, ветчина, сыр, листья салата. Простой. Итало-американский. Материнский.
Я откусил. Вкус удивительный, настоящий, живой, совершенно не похожий на еду из моей прошлой жизни. На шаверму, которую я время от времени беру на перекрестке Невского проспекта с Литейным, так уж точно.
Пошел по улице, жуя сэндвич. Вокруг кипела жизнь Маленькой Италии: старики играли в домино у магазина, дети гонялись друг за другом между раритетными (для меня) иномарками, из открытых окон неслась музыка. Фрэнк Синатра пел «My Way», он же «Мой путь». Это вам не Киркоров.
Я рассмеялся, но смех вышел горький. Какой, к черту, мой путь? Я семейный психолог из будущего, застрявший в теле мафиози в 1978 году, с долгом в пятьдесят тысяч баксов и вызовом к боссу через час.
Час до встречи с человеком, который может меня убить.
Час, чтобы решить, как, черт возьми, выжить в этом безумном мире.
Я доел сэндвич, смял салфетку и сунул в карман. И пошел навстречу своей новой жизни. Ну или новой смерти. Время покажет…
Хотя погодите. Кто это так истошно орет? В проулке рядом с самой широкой улицей этого небезопасного района Нью-Йорка определенно кто-то попал под раздачу. Вот прямо сейчас. Этого кого-то убивали или насиловали. А местный люд привычно делал вид, что ничего не происходит, прикрываясь чем угодно: газетками с несвежими новостями за 1978 год, «авоськами» с продуктами, или как они тут называются, детскими колясками с мелкими итальянскими головорезами. Полиция? Нет, не слышали. Тут заправляла семья Пистолоцци. И к ней, по доходящим до меня сведениям, отныне принадлежал и я.
Конечно, настоящий гангстер в душе не чаял, что кому-то могла понадобится помощь и вообще мог считать, что смерть, насилие, кровь — это даже весело. Но я-то был — не он! Из моей головы еще не окончательно выветрился психолог, кандидат наук и петербуржец в четвертом поколении Геннадий Иванович Рябов.
Последней каплей стало то, что крайний крик из подворотни оказался женским. По-видимому, ей нужна была моя помощь. И, мысленно проклиная собственную слабость, я шагнул в переулок. Выдавливать по капле потомственного интеллигента предстояло еще долго.
Что я увидел дальше? Трое парней. Бандит на бандите и бандитом погоняет. Не хотелось бы, знаете ли, оказаться рядом с такими ночью в темном переулке. Да и днем тоже.
Самый рослый — большой ребенок, на физиономии которого едва проклюнулись итальянские усы и бакенбарды по моде того времени. Но он же и самый отмороженный. Тут к психологу не ходи, тип читается легко и непринужденно. Жесток, резок, прямолинеен, его стихия — конфликт. Хочет доказать себе и другим, что он большой и сильный. Именно он наносит сейчас серию ударов ногой по ребрам, печени и почкам.
Рядом не менее рослый, но более низкоранговый товарищ. Сам бы никогда на такое не пошел. В банду, наверняка, попал случайно. Какой-нибудь сын маминой подруги одного из взрослых гангстеров. Но держится за банду, потому что с ней чувствует себя в безопасности. А имея не менее внушительные кулаки, чем у первого, послушно отправляет их в дело, когда требуется.
Третий… лежит сейчас на земле. Установить психотип затруднительно. Вместо лица, которое обычно является маркером для психологов — сплошное месиво, сборная солянка из крови, слез и соплей. Хорошо его отделали. Будь на его месте… Гена Рябов… меня бы вырвало прямо здесь! Но на его месте стоял Винсент Ла Руссо. Как минимум, частично. И я даже не паникую при виде крови. Но относительно спокойно взираю на все это безобразие и мысленно продолжаю свой анализ.
Да. Есть еще и четвертый, вернее, четвертая. Молодая девушка. Та самая, чей крик привлек мое внимание. По всему выходило, что помощь требовалась сейчас не ей. Пацанка. Оторва. В драных джинсах, с кучей татуировок, насколько можно было разглядеть с моего места и со спутанным подобием прически, кричащей о том, что ее обладательница не желает иметь ничего общего с аккуратными бигудями добропорядочных итальянских женщин. Девица заливалась отвратным американским пивом и одновременно лопала пузыри «бубль гума».
— Давай, Серый, кончай его! — подначивала барышня того, что с редкими усами, но самыми здоровенными кулачищами.
Серый… Серджио, небось. По-русски было бы Сережа.
Но это не относится к делу.
Нужно вмешаться.
И я, как рыцарь на белом коне, въезжаю в этот отвратный переулок.
Хук справа. Хук слева. Апперкот. Сальто в воздухе. И все недоброжелатели раскиданы по углам. Жертва спасена. А пацанка в драных джинсах бросается мне на шею.
Ну да, так все и было, конечно.
Но я все-таки не полный идиот. Чтобы на второй день пребывания в новом теле ввязываться в сомнительные драки. Заступаться за черт знает кого. Да еще и будучи мафиозо.
В душе продолжая быть практикующим психологом, я осторожно спрятался за бочкой, которые здесь повсеместно используются для обогрева бездомных. И оттуда наблюдал за происходящим. Наблюдал недолго, потому что часы тикали, и меня ждали совсем в другом месте.
Убедившись, что хотя бы девушке ничего не угрожает — эта сама порешит кого угодно — я развернулся, и направил стопы по первоначальному маршруту.
По пути под ноги попалась какая-то собака. Но я спешил. И пнул ее в сторону. Нет, никакой я не герой, если вы об этом! Я — Винсент, мать его, Ла Руссо!
Глава 3
Толстяк
В английском языке есть выражение «kick the dog» или пнуть собаку! Но узнал я его задолго до перемещения в тело итальянского отморозка в Нью-Йорке. Психологи, писатели, сценаристы легко могут ответить на вопрос: как всего одним эпизодом показать, что человек — злодей? Достаточно, чтобы он… пнул собаку.
И, да, я в самом деле сделал это, когда торопился на встречу со своим капо — caporegime, главой отряда дуболомов семьи Пистолоцци. «Дворняга…» — подумалось мне, то есть петербургскому психологу Геннадию Рябову. «Сам ты дворняга… Бродячая беспородная сучка!» — закончил мысль уже Винсент Ла Руссо, с которым я временно (надеюсь!) делил его тело.
Но Рябов все еще жил во мне. И следующей мыслью стала: «А что будет с тем, за кого я не заступился в подворотне?»
Я остановился. Чертыхнулся. Вернее, выругался по матушке. Сразу на двух языках: итальянском и русском.
Я всегда с трудом принимал решения. Отголоски тревожного радикала в характере, доставшегося как раз от матери. Благодаря психотерапевтическим практикам я частично изжил это в себе, но необходимость делать выбор, не важно по какому поводу, по-прежнему тяготила меня.
Выбору и резким движениям до сих пор я предпочитал наблюдение, анализ положительных и отрицательных сторон и лишь затем точечные решения в конце. Теперь предстояло проделать все это… быстро!
Итак, что мы имели? Какие-то отморозки отмудохали при мне неизвестного алкаша, а, может, и не алкаша, ни по лицу, превращенному в кровавое месиво, ни по заляпанной кровью одежде, определить это было нельзя. Вступиться за него — тем более рискованно, я еще не знаю всех раскладов, ни в своей банде, ни в городе, ни даже в этом времени.
Кроме того, пострадавшим вполне мог оказаться точно такой же отморозок, как и напавшие на него. И при других обстоятельствах, возможно, мне и самому пришлось бы пинать его по разным частям тела.
С другой стороны — жертва вполне могла быть и добропорядочным жителем Нью-Йорка. А с учетом того, что я мог застрять в этом городе и времени надолго, если не навсегда, начинать новую жизнь с косвенного участия в тяжком преступлении — тоже как-то не очень…
Вывод — нужно постараться очистить совесть. Но при этом и самому не запачкаться.
Я оглянулся. Маленькая Италия, по сути, была большими трущобами. В весенней пыли резвились дети из числа тех, кого воспитывала улица и кто вырастет закоренелыми преступниками. Играли в войнушку. Все, как обычно.
Пару минут я наблюдал за ними. А потом поймал одного из оборванцев, который был помельче и поспокойнее, и, держа за горло жесткими руками Винни, оттащил в сторону. Так, что он не видел моего лица. А остальные не успели увидеть, куда он делся.
— Не вопи! — рявкнул я и для острастки надавил немного на кадык.
Юный итальянец всхрипнул. По-видимому, я немного не расчитал силу Ла Руссо. Все-таки опыта такого у меня не было.
— Слушай сюда! — прорычал я. — Есть для тебя работенка. Если готов продолжать, кивни.
До сих пор пацан делал все, чтобы высвободиться из моих тисков, но теперь замедлился, перестал трепыхаться и почти успокоился.
— Молодец, умный парень. Если не будешь делать глупостей, через полминуты я тебя отпущу. Но еще через полминуты ты… добежишь до ближайшего телефона. Понял меня? — я уже взмок, старательно подбирая нужные английские слова.