Алим Тыналин – Винсент Иванович (страница 3)

Квартира встретила запахом чеснока, томатов, базилика и чего-то еще, тяжелого, застарелого. Запахом бедности, который не выветришь никакой готовкой.

Узкий коридор, стены когда-то были бежевыми, а теперь просто грязными. Линолеум стерт до дыр, особенно у порога. На стенах дешевые репродукции религиозных картин: Дева Мария с младенцем, распятие, какой-то святой с нимбом.

— Проходи, проходи, — мать суетилась, поправляя платье. — Я как раз заканчиваю. Макароны почти готовы, соус сама делала, с утра, знаешь же, твой отец любит погуще…

Она замолчала на полуслове, глядя на мое лицо.

— Господи, Винсент! — она вскинула руку и коснулась моего подбитого глаза. Я поморщился. — Опять дрался? Опять⁈

— Это… — я замялся. Воспоминания молчали. Откуда синяк? Когда? С кем? — Ерунда, ма. Не переживай.

— Не переживай, говорит! — она всплеснула руками и перекрестилась. — Боже милостивый, что мне делать с этим мальчиком! Двадцать восемь лет, а ведет себя как уличный хулиган!

Из глубины квартиры донесся хриплый мужской голос:

— Это кто там орет? Винни приперся?

Мать сжала губы в тонкую линию. Я увидел, как она напряглась, почти незаметно, но все тело подалось назад, словно готовясь к удару.

— Да, Сал, это Винни, — крикнула она, и в голосе прозвучала осторожность. Такую осторожность я слышал в голосах жертв домашнего насилия. Сотни раз. В моем кабинете в Петербурге. — Я звала его к обеду, помнишь?

— Помню, помню, — голос приближался. — Пусть входит, раз уж явился.

Мы прошли через крохотную гостиную, где стояли диван с протертой обивкой, телевизор с деревянным корпусом и круглым экраном, журнальный столик, заваленный газетами и пустыми бутылками из-под пива. А на стене — фотографии в дешевых рамках. Свадьба: молодая, красивая рыжеволосая девушка и смуглый жилистый парень с дерзкой улыбкой. Потом дети: трое, разного возраста. Винсент был средним.

Кухня оказалась еще меньше гостиной. Газовая плита, на которой булькали кастрюли. Холодильник цвета увядшей мяты, весь в магнитиках и списках покупок. Стол на четверых, покрытый клеенкой с выцветшим цветочным узором.

За столом сидел мужчина. Сальваторе Ла Руссо. Отец.

Лет пятидесяти пяти, широкоплечий, с животом, натягивающим застиранную футболку. Лицо грубое, обветренное, с глубокими морщинами вокруг глаз и рта. Нос крупный, мясистый, с лопнувшими капиллярами, признак пьяницы. Волосы седые, жесткие, торчат во все стороны. Не брился дня три, на щеках серебрится щетина.

Но самое страшное — глаза. Темные, почти черные, злые. Они смотрели на меня с таким презрением, что я невольно отступил на шаг.

— Ну, здравствуй, сынок, — он протянул слово «сынок» так, что оно прозвучало как оскорбление. — Соизволил навестить старика?

Перед ним на столе стояла початая бутылка виски. Не дешевого, заметил я машинально. «Four Roses». Значит, деньги были. Просто тратились не на ремонт квартиры и не на одежду для жены.

— Привет, па, — я опустился на стул напротив. Дерево скрипнуло под моим весом.

— «Привет, па», — передразнил он и плеснул виски в стакан. Не предложив мне. — Две недели тебя не видно, не слышно. Мать с ума сходит, думает, тебя в канаве скоро найдут. А ты «привет, па».

— Сал, пожалуйста, — мать поставила на стол тарелку с хлебом. Руки дрожали. — Не начинай. Мальчик пришел, это главное.

— Мальчик! — отец хлопнул ладонью по столу, я вздрогнул. — Ему двадцать восемь лет, Мэри! Двадцать восемь! А он все еще «мальчик»! Все еще на посылках у Толстяка бегает!

Толстяк. Рэй Эспозито. Мой капо. Воспоминания подкинули образ массивного мужчины в дорогом костюме, перстни на пальцах, запах дорогой сигары.

— Я работаю, — сказал я тихо, стараясь не встречаться взглядом с отцом. Инстинкт подсказывал: не провоцируй. Винсент усвоил это правило с детства. Я пока еще привыкал.

— Работаешь! — отец залпом выпил виски, поморщился. — Работой это не называется! Это называется: бандит! Позор для семьи!

— Сал, господи, замолчи! — мать метнулась к плите, начала накладывать макароны в тарелки. Движения резкие и нервные. Половина соуса пролилась мимо. — Соседи услышат!

— И пусть слышат! — он налил себе еще. Рука дрожала, виски пролился на клеенку. — Пусть все знают, что мой сын — мафиози! Что он опозорил имя Ла Руссо!

Я сжал кулаки под столом. Чужие мышцы напряглись, готовые к драке. Тело Винсента помнило эти сцены. Помнило, как они заканчивались криками, битой посудой, иногда кулаками. Отец бил. Регулярно. Мать. Детей. Когда напивался, а напивался он часто.

— Я приношу деньги, — сказал я, все еще глядя в стол. На клеенке были нарисованы розы. Когда-то красные, теперь выцветшие до розового. — Помогаю вам.

— Деньги! — отец рассмеялся, коротко, но злобно. — Грязные деньги! Кровавые! Ты думаешь, я не знаю, откуда они? Ты думаешь, я не знаю, чем ты занимаешься⁈

— Сал, пожалуйста, — мать поставила передо мной тарелку. Макароны с томатным соусом, посыпанные тертым сыром. Запах потрясающий, желудок свело от голода. Когда Винсент последний раз ел? — Давайте просто поедим. Спокойно. По-семейному.

— По-семейному, — отец покачал головой, отпив еще виски. — У нас нет семьи, Мэри. У нас есть позор. Старший сын в тюрьме за вооруженное ограбление. Младшая дочь замужем за этим… как его… ирландцем-алкоголиком. А средний… — он ткнул пальцем в мою сторону, — средний — на побегушках у мафии. Поздравляю. Прекрасная семья!

Мать тихо всхлипнула. Я видел, как по ее щеке скатилась слеза, но она быстро смахнула ее тыльной стороной ладони.

— Прекрати, — я поднял голову, встретившись взглядом с отцом Винсента. Что-то во мне щелкнуло. Что-то из Геннадия Ивановича, который не любил несправедливость. Или из обладателя нового тела, который устал терпеть. — Хватит. Не при ней.

— Что? — отец прищурился. — Что ты сказал?

— Я сказал: прекрати, — я почувствовал, как челюсти сжались. — Хочешь орать на меня, ори. Но оставь ее в покое. Она ни в чем не виновата.

Повисла тишина. Мать замерла у плиты, прижав руки к груди. Отец медленно поставил стакан на стол. В его глазах появилось что-то опасное.

— Ты мне указываешь? — он медленно поднялся. Широкие плечи, тяжелые руки. Он был ниже меня, но массивнее. И пьян. А пьяные непредсказуемы. — В моем доме? Ты, ничтожество, мне указываешь⁈

— Не надо, — прошептала мать. — Винни, пожалуйста, не надо…

Но я тоже уже встал. Тело двигалось само, инстинктивно. Встал, выпрямился во весь рост. Винсент был выше. Сильнее. Моложе.

— Я не указываю, — сказал я ровно, стараясь контролировать голос. — Я просто прошу. Оставь ее в покое.

Отец шагнул вперед. Я почувствовал запах виски и пота. Увидел, как его правая рука сжимается в кулак.

И тут зазвонил телефон.

Резкий, пронзительный звонок старого дискового аппарата, висящего на стене у двери.

Мы замерли. Телефон надрывался, заполняя кухню этим звуком, который в последний раз я слышал в детстве.

— Я возьму, — мать бросилась к трубке, схватила ее дрожащими руками. — Алло? Да, это… да, он здесь… одну минуту…

Она протянула трубку мне. Лицо побелело.

— Это… это тебя, Винни. Это… от мистера Эспозито.

Толстяк.

Мой капо.

Память Винсента подкинула некоторую пищу для размышлений. Спасибо, хоть гуглить тут не надо.

Я взял трубку. Пластик был теплым от ладони матери.

— Да?

Голос в трубке был хриплый, грубый, бандитский:

— Винни, это ты? Слушай внимательно. Тебе нужно быть в клубе через час. Ровно через час. Толстяк хочет тебя видеть. Понял?

Я переложил трубку к другому уху и смог выдавить из себя только:

— Ок.

— Не опаздывай. И приведи себя в порядок. Говорят, выглядишь как бомж. — Щелчок, гудки.

Я повесил трубку. Рука занемела. В голове проносились обрывки воспоминаний Винсента. Затемненная комната в задней части клуба, запах сигар, лица в тени, Толстяк говорит: «Пятьдесят тысяч, Винни. Три месяца. Или ты покойник».

— Что он сказал? — мать схватила меня за руку. — Винни, что случилось?

Я посмотрел на нее. На ее испуганное, измученное лицо. На отца, который стоял у стола, пьяный и злой, но и в его глазах мелькнуло что-то похожее на беспокойство.

— Мне нужно идти, — сказал я тихо. — Прости, ма. В другой раз.

— Но макароны… — она беспомощно показала на нетронутые тарелки.

— Я не голоден.