Алим Тыналин – Винсент Иванович (страница 2)

Лет тридцати, не больше. Лицо широкое, грубоватое, с тяжелой челюстью и выступающими скулами. Нос явно ломали, и не раз, он искривлен влево, с характерной горбинкой. Над левой бровью старый шрам, белая полоска сантиметра полтора длиной. Правый глаз чуть опух, вокруг него расплылся свежий синяк, сине-фиолетовый, переходящий в желтоватый по краям.

Волосы черные, жесткие, торчат во все стороны, нуждаются в стрижке. Щетина на щеках и подбородке густая, трехдневная.

Тело… Господи, это тело атлета. Если бы я был таким раньше, Ковалев никогда не осмелился бы напасть на меня!

Широкие плечи, развитая грудь, руки как у грузчика. На груди еще одна татуировка, большая, орел с распростертыми крыльями держит в когтях ленту с надписью «LA FAMIGLIA». Ниже, на ребрах россыпь старых шрамов. Один особенно длинный, сантиметров пятнадцать, идет по левой стороне от подмышки к пупку.

Я провел пальцами по этому шраму. Старый, давно зажил. Кожа в этом месте белая, плотная.

— Что происходит? — спросил я у своего отражения. — Что, к черту, происходит?

Отражение не ответило. Только смотрело на меня чужими темно-карими глазами. А у меня были серо-голубые глаза. Всю жизнь были серо-голубые.

Внезапно в голову ударила волна чужих образов.

Темная улица. Двое мужчин, один в кожаной куртке, другой в костюме. Крики. Удар кулаком в лицо. Вкус крови во рту. Боль в ребрах. Но меня это не останавливает. Я разгибаюсь и последовательно отправляю в нокдаун сначала одного, потом второго. Это вам не семейный психолог в очках с толстыми линзами. Это настоящий уличный боец, чье тело не зря испещрено шрамами. Но вот меня хватают уже сзади, один, второй, третий, бросают мордой в асфальт, следуют удары ногами по голове, тоже один, второй, третий. И я вырубаюсь. Даже странно, что я до сих пор не умер.

Другая картинка. Подворотня, стопка долларовых купюр, переходящая из рук в руки. Животный страх. Но он по-прежнему не останавливает, а наоборот гонит вперед. Чья-то рука, вдвое толще моей, хватает за плечо. И… снова провал.

Или еще: офис, массивный стол, за ним сидит толстый мужик с сигарой и лицом, красным от гнева. Он орет, тыкая пальцем себе в грудь: «Пятьдесят тысяч, Винни! Пятьдесят тысяч, или ты покойник!»

Винни.

Меня зовут Винни.

Нет. Меня зовут Геннадий. Геннадий Иванович Рябов.

Но этого человека в зеркале зовут Винни.

Винсент. Винсент Ла Руссо. Смешно. Типа, Винсент Иванович Русских, или как-то так?.. Вряд ли. Обычная итальянская фамилия, не имеющая ничего общего с моим действительным происхождением.

Новая волна воспоминаний, еще более яркая. Они врываются в сознание как осколки разбитого стекла, режущие и болезненные.

Отец, пьяный, замахивается ремнем. «Ты опозорил семью, сукин сын!»

Мать плачет на кухне, перебирая четки.

Дальше улица, очередная драка у бара, мои кулаки врезаются в чужое лицо, хруст носовой кости, брызги крови на костяшках. Кажется, я кого-то убил. Ну или покалечил. Лежит, не встает. Фух, нет, вроде дернулся…

Или девушка, рыжая, с зелеными глазами, она кричит: «Ты ничего не добьешься, Винни! Ты такой же неудачник, как твой отец!» Возможно, она и права… Ведь я толком еще не знаю ни Винни, ни тем более его родственников.

Карточная игра в подсобке ресторана, дым сигарет, стопки фишек. «Ставлю все». Чужие карты открываются на столе, там флеш-рояль. Проигрыш. Огромный проигрыш. Но вместо того, чтобы собраться, я… устраиваю форменную истерику. Примерно, как г-н Ковалев с моего крайнего сеанса…

А перед глазами снова толстяк с сигарой. «У тебя три месяца, Винни. Три месяца, чтобы вернуть пятьдесят штук. Или твой вонючий труп найдут в Джерси, если вообще найдут». Джерси?.. Это где-то под Нью-Йорком. Но не суть. Будет еще время хорошенько изучить карту Штатов. Похоже, я тут надолго.

Я схватился за край комода, чтобы не упасть. Дышал тяжело и хрипло. Сердце колотилось в груди как бешеное.

Пятьдесят тысяч долларов. Долг. Три месяца на возврат. Или смерть.

«Нет, — прошептал я. — Это невозможно. Это просто невозможно!»

Но тело все помнило. Мышцы помнили каждую драку. Руки помнили, как сжимаются в кулаки, как наносят удары, как ломают чужие кости. Да и собственная физиономия с плохо закрывающимся левым глазом и смещенным в сторону носом не давала забыть, кто я.

Я… Геннадий Иванович Рябов, семейный психолог из Санкт-Петербурга, рожденный в 1978 году.

Или я — Винсент Кармайкл Ла Руссо, мафиози с Манхэттена, в том же 1978 году?

Я подошел к окну на негнущихся ногах, отдернул грязную занавеску. Внизу расстилалась улица, которую я никогда не видел, но почему-то хорошо знал. Узкая, замусоренная, машины припаркованы вдоль обоих тротуаров, огромные американские седаны «Chevrolet», «Ford», «Oldsmobile», все семидесятых годов. Вывески на итальянском: «Pasticceria», «Ristorante Vesuvio», «Salumeria».

Старушка в черном платке тащит тележку с продуктами. Двое мужчин в майках-алкоголичках играют в карты прямо на капоте машины. Откуда-то донессся запах жареного чеснока и томатного соуса.

Маленькая Италия.

Нижний Манхэттен.

1978 год.

Я медленно опустился на край кровати, уткнулся лицом в эти чужие, широкие, мозолистые ладони и едва не закричал в голос. Вот, наверное, что ощущали многие клиенты моей психологической практики. С виду — шкаф, по взгляду — зверь, а внутри загнанная в угол трепетная лань, которая просто не знает, что ей делать и хватает со стола психолога все, что попадается под руку…

— Я умер, — сказал я вслух. — Игорь Ковалев убил меня статуэткой Фрейда в моем собственном кабинете в Петербурге, в две тысячи двадцать шестом году. А теперь я… я…

Не было слов для того, что произошло. Реинкарнация? Переселение душ? Межвременной переход? Это звучало как плохая фантастика, вся эта г…но-литература, которую я никогда не читал, предпочитая классику и серьезные научные труды.

Но факты были упрямы. Я здесь. В чужом теле. В чужом времени. С чужими долгами и чужими проблемами.

И у меня три месяца, чтобы найти пятьдесят тысяч долларов, или человека по имени Винсент Ла Руссо закопают где-нибудь в болотах Нью-Джерси.

А вместе с ним и меня.

Теперь уже я рассмеялся. Надрывно, без радости. Звук получился хриплый, почти безумный.

— Ну что ж, Геннадий Иванович, — сказал я своему отражению в зеркале. — Кажется, твоя новая терапевтическая сессия будет… несколько сложнее предыдущих.

А чужое лицо в зеркале ухмыльнулось кривой, циничной ухмылкой. «Вот же, ублюдок…» — подумал я какими-то не своими, а чужими словами. И тут же сплюнул прямо на пол этой и без того стремной, захламленной норы. «Придется поучить тебя манерам!» — бросил я качку в зеркале.

Но меня тут же прервали. Какая-то дама резко заголосила с соседнего балкона. Было много шума, нецензурных слов и, наверняка, знаменитых итальянских жестов. Но я почему-то отлично ее понимал. Мол, опять этот Винни устроил бедлам в этой квартире, скорей бы его уже забрали копы или собственные соотечественники закопали в… Впрочем, я уже повторяюсь.

Где-то внизу, на улице, кто-то заорал не менее сильно, чем моя соседка, засигналила машина, жизнь Маленькой Италии образца 1978 года продолжалась.

А я сидел на грязной кровати в грязной комнате и пытался понять, как, черт возьми, выжить в этом новом, безумном мире.

Глава 2

Первая кровь

В полдень я стоял перед дверью с облупившейся зеленой краской и пытался заставить себя постучать. Адрес нашелся довольно быстро. Он был записан прямо на стене моей квартиры, рядом с телефонами экстренных служб…

Но рука зависла в воздухе. Эта широкая, покрытая шрамами рука, которая все еще не ощущалась моей, несмотря на часы, проведенные в попытках освоиться с новым телом. Часы, за которые я умудрился порезаться бритвой (оказалось, что бриться с трясущимися руками плохая идея), обжечься о конфорку газовой плиты (попытка сварить кофе закончилась лужей на полу) и три раза удариться о дверной косяк (пространственное восприятие нового тела еще требовало калибровки).

Воспоминания Винсента подсказывали, что я обещал сюда прийти. Сегодня. К обеду. Мать готовила что-то особенное, то ли это был день рождения кого-то, то ли просто воскресный обед. Детали расплывались, как тараканы при включенном свете.

Дверь распахнулась раньше, чем я успел что-либо предпринять.

На пороге стояла женщина лет пятидесяти, худая, изможденная, в выцветшем домашнем платье. Рыжие волосы с проседью собраны в тугой пучок. Лицо бледное, с сеточкой морщин вокруг глаз и рта. Но глаза, ярко-зеленые, живые, смотрели с таким облегчением, что у меня сжалось сердце.

— Винни! — она всплеснула руками, на которых я заметил следы ожогов, старых и новых. Руки медсестры. Или кухарки. Или просто женщины, привыкшей работать. — Слава Богу! Я уж думала, ты не придешь!

Мэри. Мать Винсента. Урожденная О’Коннор, дочь богатых ирландских эмигрантов, сбежавшая с сицилийским водителем против воли семьи. Воспоминания выдавали информацию порциями, как неисправный автомат.

— Привет, ма, — я попытался улыбнуться, но получилось кривовато. Слово «ма» прозвучало странно в моем, то есть его, Винсента, рту. Я всегда называл свою мать «мама». Интеллигентно. По-петербуржски. А тут…

Она схватила меня за руку и втащила внутрь. Пальцы сухие, костлявые, крепче, чем можно было ожидать от такой хрупкой женщины.