Алим Тыналин – Винсент Иванович (страница 1)

Винсент Иванович

Глава 1

Последний сеанс

Игорь Ковалев сидел передо мной, сжимая подлокотники кресла так, словно готовился к взлету на реактивном лайнере. Костяшки побелели. Челюсть ходила ходуном. Классический случай подавляемой агрессии с вероятностью выброса процентов под девяносто.

Я сделал пометку в блокноте, не потому, что нужно, а потому, что некоторые клиенты любят, когда психолог что-то записывает. Создает иллюзию, что их проблемы достойны документирования. Хотя на самом деле я нарисовал очередную сову. У меня получались отличные совы.

— Геннадий Иванович, — жена Ковалева, Надежда Юрьевна, теребила кружевной платочек, который явно купила специально для нашего сеанса. — Может, хватит на сегодня? Игорь устал, он весь день работал…

— Я не устал! — рявкнул Игорь, и я мысленно повысил вероятность выброса до девяноста пяти процентов. — Я просто не понимаю, на кой черт мы сюда ходим! Три месяца уже! А толку ноль!

За окном моего кабинета садилось мартовское солнце, окрашивая Петроградскую сторону в оттенки старого золота. Я любил этот вид, он напоминал мне, что где-то там, за стенами этого кабинета, существует прекрасный мир, а я застрял здесь с очередной парой, которая через полгода все равно разведется. Статистика штука упрямая.

Впрочем, они мне платили. Хорошо платили. Достаточно, чтобы я мог снимать хорошую квартиру в историческом центре и делать вид, что моя работа имеет смысл.

— Игорь Владимирович, — я снял очки и протер их краем свитера. Это всегда помогало выиграть несколько секунд на обдумывание. — Давайте вернемся к тому моменту, когда вы упомянули секретаршу. Светлана, кажется?..

Надежда Юрьевна всхлипнула. Игорь покраснел, я видел, как краснота поднимается от воротника рубашки к вискам. Забавно наблюдать за физиологией эмоций, когда сам находишься в безопасности за массивным письменным столом красного дерева. Этот стол мне достался от деда, профессора филологии. Дед умел выбирать мебель, солидную, внушительную, способную даже пережить своего владельца.

— Какая, на хрен, Светлана⁈ — Игорь вскочил с кресла. Метр восемьдесят пять, вес килограммов сто двадцать, руки как у грузчика. Я сглотнул. — Вы что, издеваетесь⁈

— Игорь, присядьте, — я старался сохранять спокойный тон. Самое главное в такие моменты не показывать страха. Они чувствуют страх, как собаки. Хотя нет, общество собаки в таких случаях даже поприятнее. — Мы здесь для того, чтобы…

— Я знаю, для чего мы здесь! — он шагнул к столу, и я инстинктивно откинулся на спинку стула. Вот оно. Девяносто пять процентов в действии. — Чтобы ты, умник в очочках, копался в моей жизни! Чтобы моя жена слушала весь этот бред про «подавленные чувства» и «травмы детства»!

— Игорь, пожалуйста… — Надежда попыталась встать, но он резко обернулся к ней.

— Сиди! Я еще не закончил!

Я оценил расстояние до двери. Метров пять. Игорь стоял как раз посередине. У меня не было ни единого шанса. Сорок восемь лет, третий разряд по шахматам, последний раз бегал на физкультуре в университете. А Игорь — мужик, который явно умел применять силу. Я видел это по тому, как он двигался, уверенно, резко, привычно к конфликтам.

— Игорь Владимирович, — я попробовал еще раз, сложив руки на столе. Дед говорил, что открытые ладони успокаивают. Хотя дед вряд ли имел много дел с разъяренными качками. — Давайте сделаем перерыв. Выпьете воды, или, может быть, чай, кофе?..

Обычно в таких случаях мы не предлагаем успокоиться, это еще больше раззадоривает агрессора. Лучше перевести его внимание на что-то материальное, предложить чай или кофе, задать неожиданный вопрос. К примеру, «какой сегодня день»? Или:

— Что у вас в руке?

Но в этот раз мои теоретические построения… разбились о быт. Я не успел понять, что именно он взял со стола.

— Что у меня в руке⁈ — он потряс в воздухе бронзовой статуэткой Фрейда. Подарок от коллеги на юбилей. Восемнадцать сантиметров венской бронзы, старик Зигмунд с сигарой. Массой килограмма в полтора, не меньше. — Ты меня три месяца доводишь своими вопросами! Лезешь в душу! А теперь еще и про Светку!

Я успел бросить взгляд на статуэтку в его руке и подумать, как же абсурдно будет выглядеть мой некролог: «Геннадий Иванович Рябов, семейный психолог, убит статуэткой основателя психоанализа».

— Игорь, положите это, — я встал из-за стола, выставив руки вперед. Голос подрагивал, несмотря на все попытки контроля. — Мы можем поговорить. И все обсудить.

— Говорить⁈ Да мне твои разговоры вот где! — он сделал характерный жест свободной рукой, и я понял, что все кончено.

Надежда закричала. Игорь замахнулся. Я увидел, как бронзовый Фрейд описывает дугу в воздухе, и подумал: «Как же глупо, как же невероятно глупо вот так все заканчивается!»

Удар пришелся в висок. Я услышал хруст, очень четкий, почти музыкальный звук. Стол дедушки поплыл вбок, книжные полки закружились в странном танце. Пол ударил в спину, выбив остатки воздуха из моих легких. Последнее, что я увидел — трещину на потолке, которую собирался замазать еще полгода назад. Она была похожа на профиль Ницше. Или на сову. На очень печальную сову.

А потом вдруг стало темно.

И очень, очень тихо.

Первое, что я почувствовал, — это боль. Не ту изящную, почти философскую боль умирания, которую я ожидал встретить в загробном мире (если он существует, а я в это никогда особо не верил). Нет. Это была грубая, животная боль, будто кто-то засунул мне в череп работающий отбойный молоток и забыл выключить.

Я застонал. Голос прозвучал чужим: хриплым, низким, прокуренным. Как будто тот же неведомый мучитель заменил мои голосовые связки на наждачную бумагу.

Попытался открыть глаза. Веки словно налились свинцом. Левое открылось легче, правое еле-еле, словно опухшее. Сквозь слезящуюся пелену я увидел потолок. Грязно-желтый, с разводами от старой протечки, лампочка без абажура болтается на скрученном шнуре. Определенно не рай. Впрочем, учитывая мою профессию и количество разрушенных семей, это было предсказуемо.

Я попытался сесть, и чуть не упал обратно от головокружения. Тело не слушалось. Точнее, слушалось, но как-то неправильно. Руки двигались слишком тяжело, грудь казалась шире, ноги длиннее.

— Что за… — я снова услышал этот чужой хриплый голос и замер.

Медленно, превозмогая тошноту, поднял руку перед лицом.

Это была не моя рука.

Определенно. Не. Моя.

Широкая ладонь с короткими толстыми пальцами. Костяшки покрыты шрамами, белыми полосками старых порезов. Волосы на предплечье густые, черные. На запястье дешевые часы «Timex» с треснутым стеклом. А там, где должно быть родимое пятно (у меня оно было с рождения, на левой руке, между большим и указательным пальцем) ничего нет. Зато между указательным и средним красовалась любительская татуировка — криво наколотый крест.

Я уставился на эту руку, пытаясь заставить мозг работать. Галлюцинация? Кома? Предсмертный бред умирающего мозга, который рисует мне последнюю фантазию перед окончательным отключением?

Вторая рука оказалась такой же чужой. Тоже шрамы, тоже татуировка, на правом предплечье надпись готическим шрифтом: «OMERTÀ». Я слышал это слово. Кодекс молчания сицилийской мафии.

— Нет, — я покачал головой, и боль в висках взорвалась фейерверком. — Нет, нет, нет…

Огляделся по сторонам, цепляясь взглядом за детали, пытаясь понять, где я.

Комната. Маленькая, метров двенадцать от силы. Обои грязно-коричневые, местами отклеились, обнажая серую штукатурку. Железная кровать, на которой я лежал, панцирная сетка провисла почти до пола, матрас продавлен посередине, пружины жалобно скрипели при каждом движении. Простыни серые от времени и стирки, пахли потом и дешевым порошком.

У стены комод из прессованной древесины, облезлый, с отвалившейся ручкой на верхнем ящике. На нем пепельница, доверху забитая окурками «Marlboro», пустая бутылка из-под пива «Rheingold», помятая пачка сигарет, зажигалка «Zippo» с выцветшей надписью.

Слева окно, занавешенное выцветшей тряпкой вместо штор. Сквозь щель пробивался свет, яркий, утренний. Я слышал звуки улицы: гудки машин, крики на английском и итальянском языках, лай собаки, громкую музыку из открытого окна напротив.

Справа открытая дверь в крошечную ванную. Я видел край унитаза, покрытого ржавыми потеками и умывальник с отколотой эмалью.

На стене напротив кровати настенный календарь. Девушка в бикини облокотилась на капот красного «Camaro», улыбаясь глянцевой улыбкой. Под фотографией крупно: «ИЮЛЬ 1978».

1978-го, б…ь!

Я закрыл глаза, сосчитал до десяти, открыл снова.

«ИЮЛЬ 1978».

— Хорошо, — пробормотал я этим же чужим голосом. — Значит, я окончательно спятил. Мозг умирает и рисует мне предсмертные картинки. Логично. Вполне научно объяснимо.

Но тело не ощущалось как галлюцинация. Боль была слишком реальной. Я ущипнул себя за бедро. Больно. Очень больно. Мышцы под пальцами твердые, как камень. У меня никогда не было таких мышц. Еще недавно я был человеком, который задыхался, поднимаясь на третий этаж без лифта.

Медленно, превозмогая головокружение, я спустил ноги с кровати. Босые ступни коснулись холодного линолеума. Встал, держась за спинку кровати. Закачался, но устоял.

И увидел себя в облезлом зеркале на дверце комода.

Из зеркала на меня смотрел незнакомец.