Алим Тыналин – Винсент Иванович (страница 54)

— Смело, — добавил Сантини, который особенно ценил это качество. — Ладно, расклад такой. Мы отпускаем девчонку, а ты берешь на себя всю вину за перестрелку в больнице, за смерть Мастанджело, наших людей и отправляешься в тюрьму… После этого между Феррара и Пистолоцци подписывается «вечный» мир. И никто никому ничего не должен!

Опа… Я посмотрел на бойцов из клуба Константиноса. Они — на меня. Мы были не в самом выгодном положении. Но у меня оставался почти единственный козырь.

— Я бы, может, и рад был выполнить свою часть сделки, — произнес медленно, подбирая каждое слово и наблюдая за реакцией на него со стороны людей, принимавших решения, — но… Я всего лишь мелкая сошка. Без одобрения дона Альдо Пистолоцци все равно боевые действия между семьями не закончатся.

Сантини усмехнулся:

— Это не проблема. Он здесь.

В просторном помещении высветилась вторая часть, которая до сих пор находилась в тени. Там как раз и сидело оставшееся руководство семьи Пистолоцци, в лице Малыша и его свояка Нино Гальярди. Толстяка не было. Джорджи торчал тут же, на подхвате. Хорошо, что я не посвящал его в свои планы.

— Тем лучше, — кивнул я. — Тогда дон Альдо не даст соврать, что формально я даже не солдат Пистолоцци… Я не посвящен в солдаты. И по священным законам Cosa Nostra не равноценен даже вышибале, который проверяет билеты на улице! Или я не прав?

В верхах — замешательство. А ведь он, то есть я, абсолютно прав!

Первым не выдержал дон Витторио Феррара. На этот раз не стал советоваться со своей правой рукой. Только бросил недовольно, как кость старому зажравшемуся псу:

— Что ты предлагаешь?

— Вы отпускаете «девчонку», — четко произнес я. — Кстати, где она? Я должен удостовериться, что она жива!

— Дальше! — потребовал дон Витторио.

Но я уже вошел во вкус:

— Я не буду продолжать, пока не увижу, что с Анджелой все в порядке.

— Да я тебя…

Дону Феррара вовремя что-то шепнул на ухо Лука Сантини. Мол, успокойся, не позорься на людях или что-то вроде того.

После чего тот же Сантини дал негромкие указания паре ребят. Они стремглав выбежали из зала. А еще через несколько мгновений зажегся свет над самым удаленным от меня диваном.

Из темноты показалась Анджела. Она даже не была связана. Но сильно перепуганная и заплаканная сидела в окружении нескольких отморозков. Надо бы запомнить их лица, на будущее…

— Ок, — продолжил я. — Вы отпускаете девчонку. Вину за все произошедшее берет на себя… покойный Мастанджело. Ему уже все равно. Пистолоцци и Феррара отпускают меня на все четыре стороны, раз никто так и не сделал меня своим солдатом. Феррара и Пистолоцци подписывают «вечный мир».

В зале повисла гробовая тишина. После чего слово решил взять Лука Сантини. Сказал, что ему… даже нравится эта идея. В целом. Но только с одним важным условием.

В этот момент, кажется, даже дон Витторио был удивлен поведению своего старшего офицера. Сантини импровизировал, как и я:

— Винсент Ла Руссо станет полноправным солдатом семьи Феррара, раз оказался не нужен Пистолоцци, — изрек он. — Надеюсь, дон Витторио не против? — тот все еще молчал. — А дон Альдо? — Сантини бросил взгляд и в другую сторону, на босса конкурирующей мафиозной организации.

Всеобщее молчание, судя по всему, означало согласие.

Я вдруг снова вспомнил «предсказание» Аурелио Мастанджело: «Думаю, из‑за нехватки людей тебя все же посвятят в солдаты…»

Старик ошибся только с бандой! В солдаты не Пистолоцци, но Феррара.

А хитроумный Сантини продолжал:

— «Дон Страпон» же отныне станет символом установившегося мира — ничейной территорией посреди зон влияния двух семей. Мы будем изредка здесь собираться, чтобы заключать подобные сделки! Прибыль же от клуба будет в равных долях идти в общий котел. К примеру, для того, чтобы полиция не слишком рьяно искала убийцу Аурелио Мастанджело…

Тишина в зале стала еще напряженное. Как будто у всех собравшихся отключили звук. Как в телевизоре с функцией «mute». Как в немом кино.

Наконец, Малыш поднялся с дорогого дивана из кожи элитного крокодила. Кажется, дон Альдо был не против сделки. Тем более, если она стала результатом его негласных переговоров с Феррара. И на данном этапе он уже добился своей главной цели — устранил внутреннего конкурента в лице старого Мастанджело.

Дон Витторио выглядел слегка ошеломленным. Но тоже не выказывал явного недовольства. И даже наоборот. Смотрел на свою правую руку, Сантини, с каким-то даже благоговением. Мол, ай да мозга, ай да сукин сын!

Главные боссы обеих банд ударили по рукам.

И все уже начали расходиться. Но вездесущий Лука Сантини снова подал зычный голос, призвав всех оставаться на местах.

Ну что еще? Столько уже пережито, и опять двадцать пять… Если честно, сердце снова ушло в пятки.

— Впереди посвящение в солдаты, — объявил Сантини во всеуслышание. А дальнейшее адресовал уже конкретно мне: — Ничего такого. Но после этого ты уже навсегда станешь «наш».

Фух… Об этом ли мечтал семейный психолог из Петербурга? Да и прежний соучастник, повязанный, сообщник, подельник клана Пистолоцции Винсент Ла Руссо, вероятно, мечтал совсем о другом!

Однако особого выбора у меня не было. Скажи спасибо, что живой, Винни! А там: солдат, капитан, консильери, младший босс, Крестный отец…

Глава 22

Новая волна

Церемония посвящения в солдаты семьи Феррара заняла ровно двадцать две минуты.

Я засек время, не из педантизма, а потому что иначе не мог отделаться от ощущения, что нахожусь на каком-то производственном инструктаже.

Пожарная безопасность. Охрана труда. Правила поведения на рабочем месте. Геннадий Иванович Рябов прошел через несколько таких за карьеру и не испытывал по этому поводу никаких иллюзий.

Здесь примерно то же самое. Только вместо инспектора по технике безопасности Лука Сантини с листком бумаги в руке.

Обстановка в задней комнате «Дон Страпона» была торжественной ровно настолько, насколько позволял интерьер, явно не рассчитанный на торжества. Круглый стол, несколько стульев, лампа под потолком с абажуром цвета слоновой кости.

На стене портрет Синатры. Разумеется, в итальянском заведении Нью-Йорка без Синатры на стене примерно как без солонки на столе. Пустота, неуют, нехватка чего-то важного.

Витторио Феррара сидел во главе стола в костюме, который, возможно даже, надел специально для этого случая. Темно-синий, хорошего кроя, с нагрудным платком. Он выглядел как человек, которому сказали «будет торжественное мероприятие», и отнесся к этому серьезно.

Сантини стоял сбоку, без костюма, в обычном пиджаке.

Кроме них еще четверо свидетелей. Молчаливые, как мебель.

За окном гудело Тремонт-авеню. Мимо прошел мусоровоз, и его грохот на несколько секунд перекрыл все остальное. Никто не обратил внимания, все привыкли.

— Ла Руссо, — начал Сантини, — ты вступаешь в семью Феррара как солдат. Это означает преданность, дисциплину и молчание. — Он сделал паузу. — Молчание особенно.

— Понял.

— Преданность семье выше преданности кому-либо еще, — продолжил он. — Жене, детям, другу, священнику, президенту.

— Картеру я и так не предан, — сказал я.

Дон Витторио поднял взгляд. Сантини не изменился в лице, но что-то в его глазах чуть дрогнуло, то ли раздражение, то ли смех.

— Это не смешно, — сказал он.

— Я не смеялся.

Наступило молчание.

— Повторяй за мной, — Сантини посмотрел в листок и начал читать по-итальянски, медленно, с расстановкой.

Я повторял за ним. Мой итальянский достаточен для бытовых нужд, чтобы заказать кофе, объяснить, где болит, понять, когда тебя оскорбляют.

А вот для сложных конструкций с архаичными оборотами, которые очевидно пришли из другой эпохи, из той, когда подобные клятвы сочиняли у кого-то на ферме на Сицилии, хватало едва-едва…

«Клянусь кровью и честью служить семье до последнего дыхания, — переводил я про себя примерно то, что произносил вслух. — До последнего дыхания, — повторил мой внутренний голос. — Геннадий Иванович, ты только что поклялся в вечной верности людям, которые трижды пытались тебя убить! В психологии это называется Стокгольмским синдромом. Да еще и в особо крупном размере!»

Дон Витторио встал. Крепко пожал руку, с тем выражением, с каким пожимают руку новому сотруднику отдела, которого не особо хотели брать, но взяли, потому что так сложились обстоятельства.

— Добро пожаловать, — сказал он.

— Спасибо, — сказал я.

Кто-то из свидетелей достал бутылку граппы. Разлили по маленьким стаканчикам, тем самым, которые в Италии называют «амаро» и пьют не чокаясь.

Выпили молча. Граппа была хорошая, теплая, с послевкусием чего-то более сложного, чем виноград.

Двадцать две минуты.