Алим Тыналин – Винсент Иванович (страница 55)
Для справки: мое посвящение в кандидаты наук заняло примерно столько же, если считать только саму процедуру, без банкета.
Анджела уже ждала меня на улице. Я увидел ее сразу, она стояла у витрины соседнего магазина с таким видом, будто очень внимательно изучала выставленные кофемолки. Но кофемолки ее не интересовали. Это было ясно по тому, как она обернулась на звук двери раньше, чем я успел сделать шаг.
— Винни! — она бросилась ко мне через тротуар, лавируя между двумя прохожими и чьей-то собакой на поводке. Обняла крепко, обеими руками, прижавшись лицом к плечу.
Я стоял и смотрел поверх ее головы на Тремонт-авеню.
Осень в Бронксе, листья на тротуаре, которые никто не убирает, серое небо с просветами, запах жареных каштанов с тележки на углу. Старик в зеленом фартуке продавал их из старой жестяной урны, переделанной под жаровню.
На другой стороне улицы пожилая итальянка вывешивала белье между окнами второго этажа, что-то при этом напевая. Откуда-то сверху доносился телевизор, шла реклама средства от изжоги, диктор говорил об этом с таким чувством, будто это было самое важное открытие столетия.
— Ты живой, — сказала Анджела в мое плечо. — Живой, живой, живой.
— Как видишь.
Она отстранилась. Посмотрела на меня снизу вверх, потому что была на полголовы ниже, с мокрыми глазами и с тушью, снова немного размазанной под ними. У Анджелы устойчивая связь между сильными эмоциями и тушью, каждый раз одно и то же.
— Ты меня спас, — сказала она. — Они держали меня там три дня. Три дня, Винни. Я думала, что…
— Все закончилось, — напомнил я.
— Да. — Анджела взяла меня за руку и одарила улыбкой, означающей, что она уже придумала, что будет делать дальше. — Да, закончилось. Пойдем? Я приготовлю что-нибудь. У меня есть мясо, и еще мать дала рецепт той запеканки, которую ты…
Но что-то в моем взгляде остановило ее.
За спиной прогрохотал грузовик, один из тех старых «International Harvester», которые в семьдесят восьмом составляли добрую половину нью-йоркского транспортного потока. Выхлоп, шум и вибрация под ногами. Потом настала относительная тишина.
— Нам нужно поговорить, — сказал я в свою очередь.
Анджела чуть изменилась в лице. Не сразу, спустя мгновение, как бывает, когда человек слышит слова, смысл которых доходит до него с задержкой.
— Поговорить, — повторила она.
— Да.
— Ты знаешь, что бывает когда мужчины говорят «нам нужно поговорить»…
— Знаю.
— Обычно это означает…
— Я знаю, Анджела.
Она замолчала, глядя на меня. Глаза предательски заблестели, хотя слез еще не было видно. И тушь не потекла снова.
— Ты серьезно? — спросила она.
— Да.
Снова молчание.
— После всего, — произнесла она медленно, — после того, что было… После того, как я три дня сидела у этих… из-за тебя… — ее голос чуть дрогнул. — После того, как я каждую ночь молилась, чтобы ты остался жив…
— Я знаю.
— Ты говоришь «я знаю» так, как будто это что-то объясняет.
— Нет, — сказал я. — Это ничего не объясняет. Но это просто правда.
Анджела смотрела на меня еще несколько секунд. Потом вдохнула, медленно, как человек, который берет себя в руки осознанным усилием.
— Ты не Винни… — тихо произнесла она вдруг.
— Что?
— Я говорила это уже. В больнице. У меня дома. В баре «У Тони». Ты не тот Винни, которого я знала. Тот Винни бы меня не отпустил. — Она усмехнулась, невесело, но без злости. — Тот Винни скорее дал бы мне пощечину, чем сказал «нам нужно поговорить»!
— Люди меняются.
— Люди, может, и меняются. — Она подняла воротник куртки, осень все-таки, похолодало. — Но не так. И не так быстро.
Я ничего не ответил.
Она смотрела на меня еще мгновение. Потом кивнула, не мне, а себе, как будто подтвердила то, о чем думала давно.
— Ладно, — сказала Анджела. — Ладно, Винни. Или кто ты там теперь…
И пошла.
Не убежала, не устроила истерику, просто пошла по Тремонт-авеню в сторону метро, заложив руки в карманы куртки. Даже ни разу не обернулась. Пока я смотрел ей вслед.
Двадцать лет я помогал людям разбираться в отношениях. А себе помочь так и не научился.
На Манхэттен я поехал просто так. Без повода.
Это довольно новое для меня ощущение. Потому что за последние месяцы каждый выход из квартиры имел конкретную цель, маршрут и вероятность нежелательных последствий.
Сегодня ничего такого. Свободный день новоиспеченного солдата семьи Феррара. Отгул по состоянию здоровья, плечо еще побаливало при резких движениях. Индульгенция на будущее.
Я вышел из метро на Пятьдесят первой улице и пошел вниз по Пятой авеню.
Нью-Йорк семьдесят восьмого — это город, который еще не решил, кем хочет стать. Финансовый кризис семьдесят пятого выбил из него лоск, но не убил. На каждом квартале Пятой авеню сверкали витрины: Saks, Tiffany, Bergdorf Goodman. Но за ними прятались районы, куда после восьми вечера ходить не стоило. Такое соседство никого не смущало, потому что Нью-Йорк всегда жил контрастами и считал их нормой.
Таймс-сквер я прошел насквозь и не стал задерживаться, в семьдесят восьмом это было место, которое обычные люди торопились пройти как можно быстрее.
Несколько человек предложили мне что-то купить, не уточняя что. Я отказался.
На углу Сорок второй и Бродвея газетный киоск предлагал свежий «Daily News» с заголовком о переговорах в Кэмп-Дэвиде, с участием Картера, Садата и Бегина. Большая история, которая через несколько недель закончится подписанием договора.
Я знал это так же точно, как дату следующего лунного затмения, только потому что читал об этом в учебниках. Здесь это живая новость.
Я купил газету, развернул. Прошел еще квартал, читая на ходу.
Рядом орал транзистор из какой-то лавки, песня Bee Gees, «Stayin» Alive', которая в этом году звучала буквально отовсюду, как будто весь город договорился использовать ее в качестве фонового шума. После «Saturday Night Fever», вышедшего в прошлом году, Траволта был везде, на афишах, обложках журналов и футболках у прохожих.
Я дошел до Центрального парка и свернул внутрь.
Осенний парк другой, чем летний, тихий, желтый, с той особенной прозрачностью воздуха, которая бывает только в октябре. На дорожке мимо прошел мужчина с ирландским сеттером на поводке.
Двое детей гнали велосипеды по аллее, один кричал другому что-то неразборчивое. На скамейке старик в шляпе кормил голубей, методично, горстями, как человек, у которого есть время на птиц и который этим временем дорожит.
Я сел на соседнюю скамейку.
Достал из кармана мятую бумажку, с цифрами телефонного номера Мастанджело, которую тот дал мне незадолго до смерти. Посмотрел на них и убрал обратно. Мастанджело умер три недели назад. Эти цифры потеряли смысл. Но бумажку я не выбросил, и сам не мог объяснить почему. Оставил как память о старом гангстере?
Старик на соседней скамейке бросил очередную горсть. Голуби набросились на корм, как бешеные.
Галанте… Вдруг вспомнилось мне. Просто так, без повода. Фамилия всплыла в мозгу сама собой.
Кармине Галанте. Босс Бонанно, который в июле следующего года пообедает в ресторане на Кнаппа-стрит и не встанет из-за стола. Убийство произойдет средь бела дня, при свидетелях, с фотографией во всех газетах. Снимок старика с сигарой во рту, убитого прямо за едой, облетит весь мир.
Я знал это так же точно, как знал, что «Янкиз» выиграют Серию в этом году. Знание будущего — странная вещь. Оно не делает тебя спокойнее. Просто меняет характер тревоги. С того, что случится — на когда именно это будет и что я буду с этим делать.
В следующем году начнется и так называемое дело «Пицца Коннекшн». Поставки героина через сеть пиццерий, от Сицилии до Нью-Йорка, с оборотом в несколько сотен миллионов. ФБР накроет все это в восемьдесят четвертом. Потом дело Комиссии в восемьдесят пятом, массовые аресты всех боссов разом, конец целой эпохи.
Я сидел на скамейке в Центральном парке в октябре 1978-го и думал о том, что у меня есть карта. Историческая, с крупными ориентирами, без деталей, но карта.
И что я буду со всем этим делать? Пока не знаю.