Алим Тыналин – Винсент Иванович (страница 47)

Исполнитель получил от Мастанджело ответную пулю, старик среагировал мгновенно, несмотря на возраст. Я не видел точно, как это произошло, плечо горело огнем, в глазах все плыло, но звук был характерный.

Потом все стихло так же внезапно, как началось. Боссы проявили благоразумие и решили не стрелять дальше, чтобы не перебить всех, как цыплят. Мастанджело показал, что умеет держать горячие эмоции в прохладном месте.

А я стоял, держась за плечо. Кровь текла по руке и капала с пальцев на бетонный пол. Это неприятно. Но мозг психолога, умеющего отделять аффект от анализа, отметил, что артерия не задета, иначе я бы уже не стоял.

Люди расходились. Быстро, без церемоний. Мафиозная стрелка без результата прекращается примерно с той же скоростью, с какой начинается. Все слишком напуганы и злы, чтобы продолжать.

Витторио Феррара прошел мимо меня. Остановился на секунду. Посмотрел на рану и заглянул мне в лицо. Ничего не сказал и пошел дальше.

Сантини, проходя, бросил долгий ничего не выражающий взгляд. Какие он сделал выводы — кто ж его знает? Но они явно были. Это называется «переоценка актива», подумал я. Надеюсь, в мою пользу.

Мастанджело подошел последним. Его люди уже грузились в машины. Он отстал на несколько секунд намеренно, конечно. Подошел ко мне и молча посмотрел на плечо.

В его молчании было больше, чем я думал.

— Ты сделал совсем не то, что я тебе говорил, — произнес он наконец. Тихо, слышно только мне.

— Так уж получилось.

— И не то, что они тебе сказали.

— Да, так тоже бывает.

Снова молчание.

— Зачем ты так сделал?

Я подумал секунду. Не о том, что ответить, а о том, чтобы это выглядело искренне.

— Потому что война мне не выгодна, — сказал я. — Ни с одной стороны.

Мастанджело смотрел на меня еще несколько секунд. Потом едва заметно кивнул. Не одобрительно, а просто принял к сведению.

— Езжай в больницу, — сказал он.

И ушел, не оглядываясь.

Я смотрел ему вслед и думал о том, что это была самая скупая благодарность за спасенную жизнь из всех возможных. Впрочем, от Аурелио Мастанджело другого ожидать не приходилось. За семьдесят лет жизни он, видимо, решил, что слово «спасибо» стоит приберечь для действительно особого случая.

А я только что закрыл его своим телом от пули. Недостаточно особый случай, как понял я. Ну и ладно.

В больницу Линкольна меня привез один из людей Пистолоцци. Молча, без вопросов, высадил у приемного покоя и уехал, как будто подбросил кого-то до метро.

Больница Линкольна, Саут-Бронкс, поздняя ночь. Длинные коридоры с линолеумом цвета хаки. Но не потому, что кто-то так задумал, а потому что так получается, когда долго моют пол хлоркой.

За стойкой регистрации медсестра в очках, лет пятидесяти, читает «TV Guide». На обложке — Фарра Фосетт. Актриса, которую в этом году знала вся Америка и которую я, в другой жизни, видел только в старых документалках по истории поп-культуры.

На стене плакат — президент Картер смотрит со стенда Министерства здравоохранения и призывает бросить курить. Под плакатом пепельница.

— Огнестрельное? — спросила медсестра, не поднимая глаз от журнала.

— Навылет, — сказал я. — Неловко обращался с оружием.

— Вот как? Какое плечо?

— Левое.

— Садитесь.

Я сел на каталку. Потолок надо мной белый, в трещинах, с желтым пятном от давней протечки в левом углу. Трещина была длинная и ветвистая, напоминала реку на карте или нейронную сеть. А может маршрут, по которому я шел последний месяц, без плана, по ситуации, от одного поворота к следующему.

Геннадий Иванович, сказал я себе, глядя в потолок. Ты только что выжил в ситуации, из которой мало кто умудрился бы выбраться. В третий раз за месяц. Это статистически невозможно! И тем не менее…

Джорджи появился через двадцать минут. Я не спрашивал, как он узнал где я, некоторые вещи в этом мире работали без объяснений. Он просто пришел, как приходят люди, которые считают, что их место рядом, когда все плохо. Сел на стул у стены. Поставил локти на колени.

Молчал.

Это само по себе было необычно. Джорджи молчал только, когда думал или когда все было слишком серьезно для лишних слов. Видимо, сейчас второй вариант.

— Ну и как? — спросил он наконец.

— Нормально. Навылет.

— Это хорошо.

— Говорят, артерия цела.

— Я в этом ничо не понимаю.

— Ну и ладно.

Джорджи кивнул. Слов ему по-прежнему не хватало. И тут я понял: он же был без выпивки!

В таком состоянии напарник сумел сформулировать только один вопрос, который я сам бы задал себе, находясь на его месте:

— Ты за кого там был?

Простой вопрос. Без обвинения, без подтекста, он просто спросил. Как напарник, который имеет на это право. В конце концов, как солдат Пистолоцци.

Я посмотрел в потолок на трещины и на желтое пятно.

— За себя, — сказал я.

Джорджи переваривал это целую минуту. Еще дольше, чем все остальные слова сегодня.

— Ладно, — сказал он наконец. — Ладно.

Затем вошел врач. Молодой. Строгий. Посмотрел на рану. Что-то сказал про анестезию, швы и недельный покой. Я на все кивал.

Врач велел лечь.

Я лег на спину, пока он обрабатывал рану.

Когда-нибудь это должно кончиться, подумал я, глядя в потолок. Хотя, возможно, еще и не скоро. Но на сегодня, пожалуй, вполне достаточно.

Глава 19

История болезни

Боль пришла не сразу. После перестрелки между конкурирующими бандами прошло уже несколько часов. Ни Феррара, ни тем более Пистолоцци — так и не удалось меня прикончить.

Я все еще крепко стоял на своих двоих. Точнее — на нижних конечностях Винни.

Ранение в плечо — для такого накачанного монстра как Винсент Ла Руссо — все равно что слону дробина. Ерунда. Бандитская пуля. Как говаривали в моем прекрасном советском прошлом.

Но неожиданно пустяковая рана оказалась серьезнее, чем казалось на первый взгляд. И человек, который все последнее время корчил из себя Супермэна, потерял сознание прямо во время перевязки. В больнице. В присутствии симпатичной медсестры. Стыд да и только!

Сначала появилось необычное ощущение невесомости. Будто падаю в глубокий колодец. И по пути даже не за что зацепиться!

А вокруг мелькают обрывки воспоминаний. Как кадры старой, местами зажеванной пленки.

Потом резкий тычок в больное плечо. Я ору и окончательно проваливаюсь в темноту.

— Пациент теряет сознание! — кричит голос медсестры.

Но мне все равно. Я лечу сквозь время и пространство. В Питер. Обратно. В свою прошлую жизнь.

Кабинет на Петроградке. Знакомая лепнина на потолке и небольшое, едва различимое пятнышко на стене — его невозможно выдумать или с чем-то перепутать. Я дома!

Из окна — ностальнический вид на Неву. Не так уж далеко маячит шпиль Петропавловки. На столе остывает мой кофе. Под рукой лежит старый блокнот с пометками.